Атмосфера казино не изменялась никогда. Среди бесконечной и разнообразной Вселенной это был маленький отдельный суверенный мирок со своими законами, центрами притяжения и даже собственным освещением, постоянным в любое время года и суток. Для разных людей это инвариантное, в сущности, заведение олицетворяло различные устремления, — иные посетители, входя туда, питали разные надежды, сбывавшиеся в соответствии с вероятностными законами. Да, для кого-то этот мирок был по-своему также (и даже более) непредсказуем, как большой, настоящий. Здесь было все, что с давних пор необходимо людям — хлеб и зрелища, и главный бог, исподволь правивший бал, — Игра. Сюда ходили состоятельные люди с целью пощекотать себе нервы — выигрыш или проигрыш, для них не имело особого значения. Они искали адреналина, первоклассного, валютной закваски, и получали его в достатке при любом исходе, хотя чаще, конечно же, за удовольствие платили. Попадались случайные люди, впервые севшие за зеленое сукно и не имевшие понятия ни о его алчности, ни о своих скрытых возможностях и глубинных страстях. И были игроки, сделавшие удачу, со всеми ее капризами, своей профессией, посвятившие жизнь игре случая. То были рыцари без страха и упрека, сражавшиеся один на один с Организацией, созданной, однако, не специально для того, чтоб их обыгрывать, — они были мелкой рыбешкой в этой сети, предназначенной для фильтрации и отбеливания огромных потоков самых черных на свете денег. И если бы вы спросили любого заядлого игрока, и он захотел вам честно ответить, что больше привлекает его в игре — азарт выигрыша или боязнь проигрыша, что больше волнует его чувства, возбуждает их в самой глубине — не исключено, что, хорошенько покопавшись в собственных переживаниях, он ненароком огорчил бы ваше любопытство. Отсюда не раз, ничего не видя, наталкиваясь на встречных, с лицами белее бумаги, выбегали люди, только что бывшие богатыми — всего какую-то минуту назад, и теперь не имевшие ничего. Бывало, что, не решив еще, радоваться им или удивляться, с неплохими кушами в карманах это заведение покидали люди, зашедшие сюда совершенно с другими намерениями (разменять бумажку) и просто из любопытства поставившие фишку. Бог игры был благосклонен к одним и безжалостен к другим — видимо, это и привлекало многих, многих, крутившихся вокруг столов в игорном зале.

Яша и Костя, как нередко случалось, уже поджидали неразлучных друзей за своим столиком у окна.

— А где же наш молчаливый друг? — еще на ходу задал вопрос Мишель. Ответ не заставил себя долго ждать. Как только они уселись, к столику подошел бармен со скорбным лицом. На подносе у него стояла бутылка водки, четыре пустые рюмки и пятая, налитая и накрытая куском хлеба.

— Ребята, Боря умер, — сказал он, — помяните.

— Интересно, от чего же? — полюбопытствовал Мишель. — Порок сердца, катар желудка, прободная язва двенадцатиперстной кишки?

Бармен коротко огляделся по сторонам, наклонился к столу и выдохнул, артикулируя одними губами:

— Его застрелили.

Он еще раз оглянулся, поставил поднос на стол и поспешно удалился к себе за стойку.

— Кто бы мог подумать... — многозначительно изрек Мишель. Друзья налили себе по полной и, не чокаясь, выпили. Какое-то время они молчали. Каждый думал о своем, но, наверняка, все они вспомнили, сколько раз за этим столом они рассуждали о жизни и смерти, рассуждали легко, а здесь она сама пронеслась перед ними, коснулась их своим черным крылом, — и это было другое, совсем другое.

Давайте обойдемся без эпитафий, — сказал, наконец, Мишель.

— Какие могут быть эпитафии? Что мы о нем знали? — согласился Яша.

— Нет, — Мишель стукнул кулаком по столу, — я знаю, кто и зачем убрал его.

Павел схватил его за руку:

— Тише, Мишель, ты что?

— Я убью его, — сдавленным голосом предельной ненависти процедил Мишель сквозь зубы.

— Давайте лучше проводим его в последний путь, — предложил Яша, скорее, чтобы остудить непонятный гнев старого друга.

— Это куда? — удивился Паша.

— Туда, — Яша указал в сторону игорного зала, — куда он ушел от нас в последний раз.

Сыграем? — вопросил Мишель, подхватывая оригинальную идею.

— Сыграем, — отозвалась компания.

Конечно же, ни у кого не было особого настроения играть, это был просто ритуал, и большинство фишек довольно скоро перекочевало домой — в кассу. Не неся в себе азарта, куража, выиграть невозможно, — спросите любого игрока. Именно кураж, его качество и количество — залог возможного успеха, не считая всех тайных примет, на вид — совсем безобидных обстоятельств: игроки — очень суеверный народ. Не имея никаких шансов, безнадежно вялая компания, проиграв почти всё, уже сгребла оставшиеся фишки в кучу с намерением их разменять, когда стоявший позади Костя подскочил к ним:

— Ребята, дайте мне попробовать.

Пока он наблюдал за их игрой, в его глазах забегали странные искры, похожие на игру оттенков в узорах инея.

Друзья, не задумываясь, флегматично наполнили ему горсть.

— Не разори эту лавку, — криво улыбнувшись, проронил Мишель. Костя ощутил у себя в ладонях груз фишек. Он покачал их в руках, взвесил, почувствовал их ценность, тепло, смысл. Глаза его загорелись прожекторами. Улыбки окруживших его вкладчиков сдерживались с трудом. Костя прижал фишки к груди, закрыл глаза, сделал глубокий вдох и застыл. Остальные, развернувшись в разные стороны, едва удерживали равновесие и даже избегали переглядываться, чтобы не потерять его окончательно. Костя открыл глаза, спокойные и неподвижные, как у йога, обогнул стол и свалил всю кучу на отдельное от прямоугольной разграфленной доски полукруглое поле.

— Ставки сделаны, — сухо произнес голос наподобие: "Двери закрываются", и колесо Фортуны завертелось. Навстречу устремился шарик, решивший столько судеб, маленький металлический шарик. У только что пустого стола в мгновение ока выросла толпа игроков, — все отложили на время свои ставки и счеты, выигрыши и проигрыши, чтобы посмотреть на Игру. Когда смех отпустил друзей, протиснуться к столу уже было невозможно, и им, зараженным всеобщим азартом, пришлось подыматься на цыпочки, карабкаться на спины впереди стоящих, чтобы узреть магическое движение — разнонаправленную циркуляцию, эту драматическую борьбу, в которой шарик неизменно побеждается кругом и идет за ним, даже на несколько оборотов опережая; но вот колесо останавливает свой бег, и уже шарик на безвольно замирающем круге ищет, следуя единственно своему произволу, свое нынешнее место, быть может, решающее чью-то судьбу — провоцирующее суицид или дарящее состояние (тройка? семерка?...) — не важно — смешение судьбы и случая — Игра. Волнение над столом достигло апогея. Круг почти встал. Шарик лениво прыгал где-то в начале тридцатых. Вот он пополз вверх. Фанатики шумно задышали. Тридцать один, тридцать два, — у кого-то уже вырвался сдавленный стон; но он передумал: тридцать один, тридцать, двадцать девять (большинство, махнув рукой, стало расходиться), но капризный идеал формы вновь переменил решение: покрутившись и поддавшись последнему импульсу колеса (последний вздох умирающего), вестник Фортуны пополз вверх: тридцать, тридцать одни, тридцать два, тридцать три (оставшиеся у стола застыли в самых гротескных позах). Казалось, по всем законам физики, шарик должен был там остановиться, но, прокрутившись пару раз на месте, он перескочил тридцать четыре, тридцать пять, тридцать шесть, тяжело взобрался на грань, побалансировал на ней, из озорства разыгрывая из себя акробата, и бессильно упал в белую ячейку.

— Зеро, — меланхолично возгласил крупье.

Зал взорвала тишина. Она была столь ощутима, что чувствовалось ее давление, ее присутствие, ее звук. Это была песнь богини Фортуны. Никто не решался нарушить ее, ибо каждый шорох мог вышибить к чертям барабанные перепонки адептов удачи, только что присутствовавших при этой игре.

Мишель, наблюдавший весь ход игры, прошептал тихо-тихо самому себе: "Это была Борина рука, Боря хочет в последний раз посмотреть, как мы веселимся".

(…)