Судьба писателя Ежи Косински достаточно необычна, а в чем-то даже скандальна. Пережив в детском возрасте ужасы войны, он был вынужден творить вдалеке от Польши, где родился в символическом для Европы 1933-м. В итоге, однако, он сумел заработать престижную французскую премию как лучший иностранный автор. Более того — этот польский эмигрант много лет возглавлял американский ПЕН-клуб, а его роман издавали и переиздавали много раз и на разных языках, называя при этом "самым жестоким произведением нашего времени". Когда же в Америке поднялся скандал из-за того, что Косински использует "литературных рабов", он покончил с собой.

Сразу скажем, что "самым жестоким" это произведение называли справедливо. Учитывая наше теперешнее положение, когда реалии войны входят почти в каждый российский дом — либо через сводки новостей, либо буквально, — отечественного читателя трудно назвать слабонервным. Однако, читая "Раскрашенную птицу", понимаешь, что к некоторым вещам привыкнуть нельзя. Здесь изображена война глазами ребенка, которого родители были вынуждены отвезти в польскую глубинку, где тот жил, наблюдая жестокие и скотские местные нравы. Полубезумная старуха, приютившая мальчика, заживо сгорает, а далее начинается "одиссея" маленького героя, настолько жуткая, что и читать хочется, и бросить — одновременно.

Мальчик, к примеру, наблюдает, как мимо проносятся составы, увозящие евреев на сожжение в печах. "Порой, ночами, люди, ехавшие на поездах в крематорий, выбрасывали в окошки своих детей в надежде спасти им жизнь. Время от времени они ухитрялись вырвать из пола доску и падали на щебень, на рельсы или на туго натянутый семафорный трос. Разрезанные колесами, их изувеченные тела скатывались по насыпи в высокую траву". Вдоль железной дороги здесь валяются горстки пепла с костями (санитарная команда сжигает трупы), а пока не сожгли, крестьяне торопливо снимают с убитых одежду и ценности.

Впрочем, крестьянский мир чудовищен и сам по себе: из ревности тут могут ложкой выковырять человеку глаз или убить проститутку, затолкав ей в интимное место бутылку с навозом и разбив ее. Номинально христианское, население живет во власти суеверий, пользуется услугами знахарей и даже не брезгует рабским трудом (вроде существующего ныне в Чечне). "Крестьяне были невежественны и жестоки, пусть и не по своей вине. Земля была неплодородной, климат — суровым. Громадные пространства занимали трясины и топи, в густых лесах по традиции скрывались шайки бунтовщиков и разбойников. Немецкая оккупация этой части страны лишь усугубила ее нищету и отсталость". Последняя фраза — не очень понятна (где немецкая оккупация содействовала прогрессу?!), но в данном случае нас интересует другое. Ежи Косински от страницы к странице выдерживает градус ужасов на постоянно высоком уровне: тут и оккупанты, и партизаны, и крестьяне по уровню дикости и беспощадности — стоят друг друга. То есть, чтение, повторим, шокирующее, иногда оно заставляет согласиться с мнением одного из персонажей: "Устройство мира не имеет никакого отношения к Богу, а Бог — никакого отношения к миру".

Из аналогий тут более всего подойдет Варлам Шаламов, который описал сугубо "отрицательный опыт" лагерей. При этом у Шаламова "не проза документа, а проза, выстраданная, как документ". Роман Косински тоже не надо воспринимать как некий документальный отчет — это, конечно, художественное произведение со всем присущим художественности "нагнетанием". Есть подозрение, что крестьянский космос (а в романе описан по преимуществу он) подается, скажем так, односторонне. И неумеренный философизм юного героя не вызывает доверия, и вообще слишком очевидна задача: шокировать, показать запредел, расчеловеченность так называемого "хомо сапиенса". Зачем? Отчасти — чтобы получить литературный успех.

В этом Косински отличается от Шаламова, желавшего создать не "успешный роман", а новую, небывалую прозу. Есть отличие и от очевидцев-хроникеров, которые описывают ту же чеченскую войну. Правда о войне — страшна, но, как ни странно, там есть и оборотная, вполне человечная сторона, когда люди, призванные враждовать, проявляют в отношении друг друга и сострадание, и жертвенность. "Всюду жизнь", — утверждал один из передвижников, и Бог все же имеет отношение к миру, пусть и не всегда.

Тем не менее "Раскрашенная птица" — одна из знаковых книг прошедшего столетия. Тут не отмахнешься: он, мол, пугает, а мне не страшно! В том-то и дело, что страшно.