Как и многие его товарищи по цеху, Андрей Карапетян (р. в 1950 г.) начинал свою карьеру в сфере, далекой от высокого искусства – по образованию он инженер-конструктор атомных электростанций. Что не помешало Андрею Петровичу стать одним из самых интересных и своеобразных художников-иллюстраторов, трудящихся ныне в области фантастики – в широком понимании этого слова. Едва ли не самое почетное место в ряду книг, над которыми ему довелось работать, занимает «Божественная комедия», иллюстрации к которой начали появляться на страницах питерской самодеятельной прессы еще в конце восьмидесятых. Практически одновременно с первыми циклами иллюстраций к произведениям братьев Стругацких...

В работах Андрея Карапетяна оживает само пространство. Оно становится подвижным, гибким и деятельным. Человек же, в свою очередь, делается его частью, полностью сливаясь с окружающим ландшафтом и тем самым одушевляя его. Пространство у Карапетяна крайне выразительно – то оно обвисает тяжелыми складками, то сворачивается в кокон, то застывает каменной глыбой... Художник не проводит грани между внутренним космосом и внешним. Масштаб, расстояние, законы перспективы – все это теряет значение, становясь предметом игры, как в работах Эшера. Далекое и близкое, большое и малое не определяются с математической точностью при помощи линейки и штангенциркуля, а произвольно меняются местами в зависимости от эмоционального настроя того, кто смотрит на рисунок. Андрей Карапетян не рисует прямых линий, так же как и «обычных», реалистически отображенных людей. Живописный хаос занимает в его работах место точного расчета. С карапетяновскими трактовками образов хорошо знакомых героев, трактовками, как правило, неожиданными, а порой революционными, далеко не всегда хочется соглашаться. Выбор, однако, остается за читателем (зрителем?). Художник не диктует, а всего лишь предлагает варианты. На каком остановиться – дело листающего страницы книги.

По большому счету, иллюстрации Карапетяна вполне самодостаточны. Они могут существовать вне и независимо от текста, к которому формально привязаны. Но связи эти никуда не денутся, они продолжают существовать где-то на периферии восприятия. Художник вступает с читателем в тайный сговор, с немалой долей иронии намекая: мы-то знаем, чье лицо проглядывает в складках плаща и кто это сидит к нам вполоборота, «сбросив сандалии... и свесив босые ноги в пропасть». В этом и есть, на мой взгляд, мастерство книжного графика. Не становясь рабом произведения, всегда оставаясь самим собой, сохранять эту тонкую связь, когда иллюстрация и текст составляют диаду, взаимно дополняя друг друга, взаимно расширяя возможность трактовок.