Руслан узнал про эту корягу на третий день своего пребывания в деревне. Ему сказал Виталька; тот был тоже городской, но приезжал каждый год к бабушке, и потому считался как бы немножко местным.

И вот Виталька сказал, протирая ладонью запылившееся крыло видавшего виды велосипеда:

– Тут есть одна такая... вещь... Ты крещеный, кстати?

Руслан сказал, что он крещеный.

Виталька помолчал; зачем-то звякнул в велосипедный звонок:

– Такая штука... Только про нее нельзя говорить. Ты никому не говори, что я тебе сказал. Не скажешь?

Руслан сказал, что никому не скажет.

– Она там, – Виталька неопределенно махнул рукой. Подумал; поерзал. Предложил, будто переступив внезапно какой-то внутренний барьер:

– А хочешь, поехали? Покажу?

Руслан отпросился у мамы. Мама не хотела пускать; мама была бледная и вся какая-то тусклая, исхудавшая, если бы она сказала «нет», Руслан остался бы без скандала, но мама как-то неожиданно сдалась, махнула рукой:

– А-а-а, поезжай... Чтобы до темноты был обратно...

И Руслан сел к Витальке на багажник.

Ехать на багажнике неудобно. Жесткая конструкция врезается в зад, а ноги надо растопыривать в стороны, чтобы ненароком не попасть каблуком прямо в спицы. Руслан с Виталькой были примерно одного веса, поэтому велосипед то и дело вихлялся из стороны в сторону, но все равно Руслану нравилось ехать; колеса оставляли в пыли красивый узорчатый след, нигде, сколько ни озирайся, не было ни человечка, только чьи-то козы паслись, волоча длинную веревку. Колыхалась трава, кричали сверчки, небо было такое большое, что в него было страшно провалиться, и Руслану впервые за все эти дни было не то чтобы хорошо, а так...

Терпимо.

Едешь через пустынный луг по пыльной дороге, и можно представить себе, что ничего не случилось. Что все по-прежнему. Нет ни этого лета, ни маминой худобы, ни вонючей комнаты, которую они сняли у какой-то бабы Марфы... Что там, в комнате, не стоит на пыльном узком подоконнике фарфоровый петушок, изготовленный эдак году в пятидесятом. Руслану почему-то очень не нравился этот петушок. Он был отвратительный, но его нельзя было убрать. Мама не понимала, зачем его убирать, и вообще хозяйка просила ничего в комнате не трогать; а для Руслана этот петушок был как напоминание обо всем плохом, как символ этого чужого дома в чужой деревне, Руслан мечтал бы сбросить его на пол и разгрохать на мелкие кусочки, но ведь тогда маме придется объясняться с хозяйкой.

А здесь, на лугу, ничего этого не было. Только пыль, солнце и сдвоенный ребристый след от колес. И даже багажник уже так больно не впивался – наверное, Руслан приспособился на нем сидеть.

Потом луг закончился, и дорога повернула направо. Слева потянулся лес; то есть это Руслану казалось, будто это настоящий лес, а на самом деле это была зеленая лента вдоль железнодорожного полотна, ее можно было пешком пересечь за три минуты. Справа были чьи-то огороды – стена кукурузы да картофельная ботва. Дорога сделалась хуже, Витальке стало трудно крутить педали; дальше пошли пешком, Виталька катил велосипед, а Руслан шел рядом, у него вдруг испортилось настроение. Ему сделалось одиноко и почему-то страшно, и впридачу пришла еще какая-то бездомность, будто он, Руслан, никогда больше не засмеется, никогда больше не вернется домой.

– Ты чего? – спросил Виталька. – Уже близко...

Руслан молча кивнул. Теперь ему было все равно, что за диковину покажет этот малознакомый пацан. Наверное, глупость какую-то...

Через минут пятнадцать ходьбы Виталька увидел на огороде возле самой дороги пугало в длинном женском платье и с вертушкой в деревянной «руке». Решительно свернул влево; в лесу никакой дороги не было, приходилось продираться сквозь кусты, спотыкаться о палки, коряги и корни, скрытые в сырой траве, в ворохе прошлогодних листьев. Руслан молча помогал Витальке тащить велосипед.

Налетел товарняк. За деревьями замелькали серые вагоны и бурые цистерны. Грохот и лязг стояли такие, что Руслан прищурился и втянул голову в плечи; почему-то раньше ему не приходилось слышать поезд, несущийся вот так, во весь опор. На вокзалах или даже хотя бы на станциях поезда грохочут все-таки по-другому...

Поезд пронесся. Железное эхо еще долго отдавалось у Руслана в ушах.

Вышли к насыпи. Наверху, между шпалами, покачивался одинокий стебель с маленьким желтым цветком на верхушке. Налетел еще один поезд – пассажирский; от него веяло жестким пыльным ветром. Виталька с Русланом стояли и смотрели, как проносятся мимо синие и зеленые вагоны, белые и желтые занавески, красные на белом слова: «Мо...ква... Си...е... рополь». Когда поезд сгинул, желтый цветок обнаружился на том же самом месте, он даже не качался особенно, он просто рос прямо там, куда его семечком забросила судьба.

– Вот она, – сказал Виталька.

Руслан проследил за его рукой – и вздрогнул. Ему показалось, что на узком пространстве между насыпью и лесополосой сидит крупный зверь, огромная кошка. Сидит, обернувшись, и смотрит на пришельцев через плечо.

Мама готовила еду на газовой плитке в так называемой «летней кухне». Всей летней кухни было – умывальник на стволе старой яблони, стол, над которым вечно кружились мухи, и плитка с толстым, как объевшийся червяк, газовым баллоном. Руслан ненавидел этот баллон почти так же сильно, как фарфорового петушка.

– Деревенское детство – это совсем не то, что в городе, – говорила, улыбаясь, баба Марфа. – Это – свобода... Пусть хоть летом паренек побегает, – и благосклонно кивала Руслану.

И мама улыбалась в ответ. Бабы-Марфины слова будто бы помогали ей убедить Руслана – и себя – в том, что они Просто Отдыхают. Что это Такой Отпуск.

– Пойди карасиков полови, – говорила Руслану баба Марфа. – В сметанке зажарите...

Руслан вяло улыбался.

– Какой здесь чудесный воздух! – говорила мама.

У нее были воспаленные, лихорадочно блестящие глаза. Руслан преодолевал желание обнять ее – если обнимет, дело обязательно кончится слезами, а в слезах какой прок? Тогда Руслан уходил, сидел где-то среди грядок в одиночестве, и местные мальчишки не трогали его – они были какие-то на редкость деликатные.

Вот только Виталька...

– Вот она, – сказал Виталька.

– Ух ты, – сказал Руслан. – На кошку похоже.

– Ага, – сказал Виталька. – Ты ее только руками не трогай.

– Почему?

– По кочану. Сашка вот малый потрогал, так знаешь, какими бородавками обсыпало? В больнице вырезали...

Руслан улыбнулся про себя. Но какая-то торжественность, какая-то Виталькина нервозность передалась и ему тоже.

Они подошли к коряге; с двух шагов она не очень-то и напоминала обернувшуюся кошку. Она была достаточно большая, с Руслана ростом, и очень сложная, запутанная, со множеством переплетенных жилок-корешков. Она была старая, но в то же время удивительно чистая – ни мха, ни грибов, ни цвели, ни гнили. Хоть сейчас в музей современного искусства.

– Хоть сейчас в музей, – сказал Руслан.

– Тихо ты, – хриплым шепотом сказал Виталька.

– А что?

– А ничего... Серега рыжий анеки травил тут полдня, так на языке во-от такой типун выскочил!

«В больнице вырезали», – усмехнулся про себя Руслан. Ничего не сказал.

Прокатил еще один пассажирский поезд; неподалеку от Руслана запуталась в траве принесенная ветром обертка от мороженого «Магнат». Качались кусты и подрагивали ветки – только коряга, похожая на обернувшуюся кошку, оставалась неподвижной, будто памятник.

– Она волшебная, что ли? – спросил Руслан, когда грохот стих.

Виталька странно на него посмотрел:

– Она... Это. Желания выполняет.