В сборник вошли основные историко-литературные статьи Тынянова, часть которых была включена в прижизненный сборник «Архаисты и новаторы», а так же критические статьи о современной автору литературе. Поэтому абсолютно правомерно разделение книги на две части: «История литературы» и «Критика». Говоря нынешним языком, «дискурсы» (при всем единстве) здесь различаются, то есть, о «делах давно минувших дней» Тынянов писал несколько иначе, чем о настоящем. И нашему современнику, наверное, более всего интересно: есть ли в этой книжке что-то созвучное именно нашей эпохе?

Удивительно, но – есть. Как вы, допустим, расцените такое высказывание: «Писать о стихах теперь почти так же трудно, как писать стихи. Писать же стихи почти так же трудно, как читать их. Таков порочный круг нашего времени». Но, позвольте, ведь и в нашем времени мы обнаруживаем тот же порочный круг! Где он, читатель стихов? Почему мизерные тиражи поэтических книг (причем хороших!) не раскупаются годами? Правда, Тынянов пишет о своем времени, мол, сейчас «стихов становится все меньше», чего не скажешь о теперешней «пишущей губернии». Стихов (опять же, вполне кондиционных) – достаточно много, вот только насчет востребованности – большие проблемы. И кажется, что мы опять угодили в какой-то странный «Промежуток» – так называется статья, откуда приведена цитата.

А как обстоят дела в области прозы? А вот как: «Издатель… издает Тарзана, сына Тарзана, жену Тарзана, вола его и осла его – и… уже наполовину уверил читателя, что Тарзан это и есть, собственно, русская литература. Писатель тоже сбился с ног – он чувствует «нужное» и «должное», он создает это нужное и должное, и сразу же оказывается, что это не нужно и не должно, а нужно что-то другое». Не правда ли, знакомые сентенции? Вон, оказывается, когда в нашей литературе запрыгали по веткам Тарзаны со своими детьми и женами! Потом они превратились в более цивилизованных советских «разведчиков», а в наши дни стремительно мутировали в «бешеных» и прочих «отмороженных». Цитируемая статья Тынянова называется «Литературное сегодня», и, если отвлечься от дат, звучит вполне актуально.

Но вот вам еще о сегодняшних проблемах: «Совсем недавно читатель начал как-то обходить и стихи, и прозу. Это еще робкий, еще не признающийся в этом читатель; тем не менее он едва ли не самый любопытный – он непосредственно идет к хронике, рецензии, полемике – к тем журнальным задворкам, из которых вырисовывается новый тип журнала». Ну, как? Только слепой не увидит здесь переклички с ныне популярной литературой «нон-фикшн». Взрыв интереса к мемуарам, к документу и, соответственно, падение в цене беллетристических произведений – приметы как раз таки нашего времени. Разница лишь в том, что «продвинутая» в литературном отношении публика давно отбросила робость и открыто признается в любви к такого рода словесности.

Впрочем, мы забыли читателя. С ним, оказывается, дела и в ту пору обстояли не лучшим образом: вот что пишет Тынянов об этом загадочном (но крайне важном!) участнике литпроцесса: «Кстати, какое это странное слово! Все видят писателя, который пишет, некоторые – издателя, но, кажется, никто не видит читателя, который читает. Читатель сейчас отличается именно тем, что он не читает. Он злорадно подходит к каждой новой книге и спрашивает: а что же дальше? А когда ему дают это «дальше», он утверждает, что это уже было». Неплохой, заметим, образчик читателя «постмодернистской» эпохи. Не сказать, конечно, что нынче вообще не читают, но вот это «уже было» прочно сидит в сознании нынешних потребителей литературы.

Разумеется, проводить прямые аналогии между эпохами – неправомерно. И приведенные цитаты в контексте будут звучать несколько иначе, сообразно духу своего времени. И все же сходство не может не бросаться в глаза, настраивая на оптимистический, в общем-то, лад. Почему нет? Вечно что-то не так и с поэзией, и с прозой, и с читателем, но литература по-прежнему существует! И всегда будут несправедливость в отношении к современникам и высказывания такого рода: «До Пушкина ХХ века нам еще далеко». Отдавая должное и Пастернаку, и Мандельштаму, и Хлебникову, Тынянов тем не менее ставит их явно ниже поэтов того времени, которое принято называть Золотым веком русской поэзии.

Именно этот временной промежуток более всего интересует Тынянова – историка литературы. И, поскольку по объему историко-литературные статьи раза в два превышают помещенную в книге критику и идут первыми, с них и следовало бы начать эту заметку.

В Золотом веке, ясное дело, самый главный – Пушкин, который представляет собой что-то вроде солнца, вокруг которого кружатся остальные авторские планеты. Вот как звучат названия статей: «Пушкин», «Пушкин и архаисты», «Пушкин и Тютчев», «Пушкин и Кюхельбекер»… По Тынянову, эпоха отражается в зеркале Пушкина, превращаясь при этом из легендарного Золотого века в сложную и во многом противоречивую картину литературной жизни.

К примеру, до сих пор бытует упрощенное отношение к литературной борьбе начала XIX века, в частности, к так называемым архаистам (в данном случае, как точно подчеркивает Тынянов, сказалось влияние победившего литературного направления). Одна из главных ошибок – отождествление всего многообразного архаистического движения с «Беседой», а «Беседы» – с фигурой Шишкова. На самом же деле были старшие архаисты (Шишков, Шихматов) и младшие, в число которых входили, к примеру, Грибоедов, Кюхельбекер и Катенин. В политическом отношении – это радикалы и революционеры, а вовсе не поклонники старых добрых российских традиций. В то же время почетным членом «Беседы» (из политических, опять же, соображений) избирался не кто иной, как Карамзин, хотя даже школьникам известно о якобы непримиримой борьбе «шишковистов» и «карамзинистов».

Роль Пушкина в этой сложной и противоречивой ситуации также упрощена. Многими он считается безусловным «карамзинистом», что, мягко говоря, не совсем соответствует действительности. Позиция Пушкина в отношении к литературной полемике разных направлений была менее «партийной», более гибкой и даже, если можно так выразиться, более деловой. «Я в литературе скептик (чтоб не сказать хуже), – пишет Пушкин на сей счет, – И все ее секты для меня равны, представляя каждая свою выгодную и невыгодную сторону. Обряды и формы должны ли суеверно порабощать литературную совесть?»

Еще один миф связан с отношением Пушкина к Тютчеву. Исходя из того, что Пушкин опубликовал стихи молодого Тютчева в «Современнике», кое-кто склонен выстраивать в воображении трогательную картину того, как «старший поэт не только принимал нового, замечательного (при этом, как гласит легенда, внезапно явившегося) поэта, но и «благословлял его приход» – «передавал ему лиру». Однако факты, если к ним внимательно присмотреться, говорят о другом. Как доказывает Тынянов, Пушкин поместил в своем журнале стихи Тютчева не от хорошей жизни – то был очередной «промежуток», очередное поэтическое «безрыбье». В другой раз, обсуждая статью Киреевского и отдавая должное таланту Шевырева и Хомякова, Пушкин фактически отказывает в истинном таланте Тютчеву. То есть, «тютчевские стихи не входили в круг поэзии, к которой Пушкин присматривался, на которую он возлагал надежды в поступательном ходе литературы».

В чем причина такой слепоты Пушкина? Ну, о «слепоте» легко говорить нам, с дистанции в два столетия. А тогда тенденции новой поэзии просматривались весьма смутно, она делала только первые неуверенные шаги и в живом литературном процессе поначалу просто терялась.

Что следует особо отметить: в изложении Юрия Тынянова отдаленная во времени эпоха делается именно живой, многоплановой и потому – весьма интересной читателю.