|
 |
|
8 февраля 2012 г. |
Контакты
|
Архив журнала |
классика ХХ века Не только Бродский Венецианские тетради:
ожалуй, проще всего было бы начать эту рецензию в лучших советских традициях, а именно: «Я лично в Венеции не бывал, но…» Хотя если в этой, всем набившей оскомину фразе, знак минуса сменяется плюсом, то и акценты смещаются. Да, я в Венеции не была, но мечтаю… Я в Венеции не была, но опасаюсь попасть туда, боюсь разлада мечты с действительностью. Да, я представляю себе Венецию глазами – а, точнее, – стихами Бродского, но вдруг у меня окажется некий ментальный астигматизм? Ведь было уже такое со мной, когда скучноватому Лондону мой вредный характер и дурной вкус отдали безусловное предпочтение перед воспетым всеми Парижем, «праздником, который всегда с тобой». И я не раскаиваюсь в этом, и не жалею о том, что никогда прежде не видела Венецию. Образ, созданный стихами Бродского, Ахматовой, Ходасевича, тот образ, от которого хочется умереть, сойти с ума, учинить что-нибудь невообразимое, – этот воображаемый образ во сто крат дороже того, что могу представить я, подмоченная собственным цинизмом, как Венеция водой.
Венеция избалована любовью, поклонением, восторгами. Венеции уже не обойтись без поэтов, художников, музыкантов, – так же, впрочем, как и им без нее. Это книга о Венеции Бродского, написанная им самим и теми, кто был ему близок в литературе, в жизни и в отношении к Венеции. Здесь прозвучат голоса тех, кого Бродский прямо или косвенно упоминает в великолепном эссе «Набережная неисцелимых» и в своих венецианских стихах: это Умберто Саба и Эудженио Монтале, Ахматова и Мандельштам, Пастернак и Ходасевич, Дерек Уолкотт и Уистан Оден. Что неслучайно: скажем, Бродский и Мандельштам воспринимают Венецию практически идентично. «Вот она глядит с улыбкою холодной / В голубое дряхлое стекло». Или «Воздух твой граненый. В спальне тают горы / Голубого дряхлого стекла». Так видит Мандельштам. Ему вторит Иосиф Бродский: «Город выглядит как толчея фарфора / и битого хрусталя». А история о красавице Сусанне и оклеветавших ее сластолюбивых старцах, один из излюбленных сюжетов эпохи Возрождения… Вот она – от Мандельштама к Бродскому: «Человек родится. Жемчуг умирает. / И Сусанна старцев ждать должна» – «…Голый холодный мрамор / бедер новой Сусанны сопровождаем при / погружении под воду стрекотом кинокамер / новых старцев». Это наиболее яркие и явные совпадения. Кроме того, книга, как нынче принято говорить, «билингва», все шедевры представлены в оригиналах и переводах и сопровождаются великолепными иллюстрациями.
Эссе «Набережная неисцелимых» посвящено объяснению тех родственных чувств, которые у Бродского вызывает Венеция. «За последние семнадцать лет я возвращался в этот город, или повторялся в нем, с частотой дурного сна». «Все отдавало приездом в провинцию – в какое-нибудь незнакомое, захолустное место – возможно, к себе на родину после многолетнего отсутствия». «Человек, родившийся там, где я, легко узнавал в городе, возникавшем на этих страницах, Петербург, перемещенный в места с лучшей историей, не говоря уже о широте». Может быть, с точки зрения критики, и неприлично так много цитировать, но пересказывать Бродского своими словами – еще неприличней. «Венеция есть возлюбленная глаза. После нее все разочаровывает». «Ибо здесь ты сам – последнее, что хочется видеть». «…Плещет лагуна, сотней / мелких бликов тусклый зрачок казня / за стремленье запомнить пейзаж, способный / обойтись без меня».
И вот ощущение, которое могло возникнуть у поэта только в Венеции: «Теперь умереть от горя, / боюсь, означало бы умереть / с опозданием, а опаздывающих не любят / именно в будущем». Кладбище Сан-Микеле. На задней стороне надгробья с именем по-русски и по-английски, датами –
Евгения Дегтярь [ В начало | Рецензии | Следующая страница ] |
