Почти все они горько сокрушаются о том, что в свое время не записывали застольные беседы с Довлатовым; многие из тех, кто побывал в нью-йоркской квартире Довлатова, упоминают висящий над столом конверт с завещанием и картину в прихожей, на которой изображен американский забор с кратким русским ругательством, а также вспоминают необыкновенную щедрость, с которой Довлатов водил их по американским магазинам и ресторанам. И многие – чтобы не сказать большинство – впадают в грех самоцитирования. Отчего бы не поговорить о себе любимом, коли представилась такая возможность. На этом фоне выделяются статьи Лосева, Уфлянда и, конечно же, Бродского. Умные, серьезные и прекрасно написанные эссе. Но вот остальные…

Андрей Арьев сообщает, что Довлатова удивляло, что в искусстве люди непонятное ставят выше понятного. «Абсурд бытия художником должен быть явлен, а не умножен при помощи словесных ухищрений. Поэтическое чувство говорит о мимолетных горестях и прелестях жизни, а не о ее метафорических подобиях – таково кредо Довлатова».

Что ж, посмотрим у Довлатова:

«Пришел к нам Арьев. Выпил лишнего. Курил, роняя пепел на штаны. Мама сказала:

– Андрей, у тебя на ширинке пепел.

Арьев не растерялся.

– Где пепел, там и алмаз».

И впрямь никаких метафорических подобий.

Петр Вайль считает, что Довлатову отказывал вкус, потому что он мечтал о читателе плачущем, поскольку смеющегося знал, и оттого ценил мало. Что ж, посмеемся:

«Вайль и Генис ехали сабвеем. Проезжали опасный, чудовищный Гарлем. Оба были сильно выпившие. На полу стояла бутылка виски, Генис курил.

Вайль огляделся и говорит:

– Сашка, обрати внимание! Мы здесь страшнее всех!»

Статья Сергея Вольфа называется «Чем я обязан Довлатову». Автор упивается «горькой радостью самоцитирования», но ответа на им же заданный вопрос не дает. Быть может, вот этим стихотворением? «Романс Сергея Вольфа: Я ехала в Детгиз, / я думала – аванс».

Александр Генис сравнивает Довлатова одновременно с Пушкиным и с Андреем Синявским. Кстати, второе понятнее: их объединяют редкие отчества и «творческое отношение к зекам». «Трагические события «Заповедника» осветлены болдинским ощущением живительного кризиса. Преодолевая его, Довлатов не решает свои проблемы, а поднимается над ними. Созревая, он повторяет ходы пушкинской мысли. Чтобы примерить на себя пушкинский миф, Довлатов должен был не прочесть, а прожить Пушкина». Красиво, но не очень убедительно. «Генис написал передачу для радио «Либерти». Там было множество научных слов – «аллюзия», «цезура», «консеквентный»… Редактор Генису сказал: Такие передачи и глушить не обязательно. Все равно их понимают лишь доценты МГУ».

А вот и еще один непризнанный гений, из тех, кому, по его же собственным словам «довелось обустроиться вовремя в качестве близких друзей и знакомых писателя». Это Владимир Губин. «Володя Губин был человеком не светским. Он говорил: До чего красивые жены у моих приятелей! У Бахтина – красавица! У Марамзина – красавица! А у Довлатова жена – это вообще что-то необыкновенное! Я таких, признаться, даже в метро не встречал!» Эти чувства он сохранил по сей день. «Лена мыслится космической персоналией, которую сравнивать не с кем, и возле которой мы все, кто земные, похожи на всех остальных и зануды».

Что же касается «зеркала отечественной критики», то если оно и не кривое, то, по меньшей мере искаженное. Критики пересказывают собственно Довлатова, перепевают друг друга и приводят совершенно немыслимые сравнения. Кроме уже упомянутых Синявского и Пушкина, его сравнивают с Мандельштамом – «Недоучившийся филолог Довлатов наследовал у Мандельштама филологическое чутье» (З.Абдуллаева); с Борисом Слуцким – «проза Довлатова и поэтика Слуцкого не могли не пересекаться» (Н.Елисеев); с Чеховым (Е.Курганов); с Шукшиным – «Оба не своей волей выброшены были в безысторическое море, не имея ни весел, ни паруса, ни маяков на горизонте, и управлялись только своим талантом и своим характером» (Н.Крыщук); с Венедиктом Ерофеевым – «На общекультурном уровне родство Довлатова и Ерофеева можно обозначить с помощью трех «К». Это писатели культовые, кружковые и писатели Книги» (И.Сухих). А В.Новиков вообще расчленяет довлатовскую прозу на следующие категории: а) редукция смехового начала; б) нетеатральность; в) суперсегментность; г) остроумие, работающее не на создание контраста, а на словесное и композиционное единство текста.

Помилуйте, господа, мы же не в прозекторской находимся, откуда такое препарирование?! Ведь и сам Довлатов говорил: «Что может быть выше справедливости? Выше справедливости – хотя бы милость к падшим».

Что уж тогда говорить об американской прессе, которая в массе своей не может оценить ни глубины юмора, ни замаскированной под ним печали. Все пишется по схеме: Сибирь, водка, медведь. «Водка льется рекой на каждой странице книги, иногда – в самом буквальном смысле» (Ф.Уильямс); «Алкоголь играет в романе такую же важную роль, как и по сообщениям (не из «Правды») в советской жизни» (У.Гудман). Или, к примеру, «Возьмем произвольную выборку из фамилий как охранников, так и заключенных. Такое сочетание фамилий призвано драматизировать роль лагеря как Советского Союза в миниатюре», – глубокомысленно замечает Д.М.Фине.

«Главный конфликт нашей эпохи – между личностью и пятном» – говорил Довлатов. Но он же считал, что самое трудное в христианстве – не судить. Именно потому, что «греховность тут неощутима». Поэтому, не давая оценок, мы просто предлагаем эту книгу к прочтению.