Вполне вероятно, что судить по первым образцам («Пианистка» Эльфриды Елинек, «Жажда боли» Эндрю Миллера, «Безутешные» Кадзуо Исигуро и др.) несколько преждевременно, но общая картина более или менее ясна: цель новой серии – ознакомить читателя с образцами «новейшей классики», т.е. – с авторской литературой, написанной буквально позавчера, но уже сегодня вошедшей в золотой фонд мировой прозы.

Идеальной рецензией на книгу современного датского писателя Питера Хёга мог бы стать девственно чистый лист бумаги – не белой, а несколько голубоватого оттенка. Ровная холодноватая поверхность правильной геометрической формы – лучшего символа для обозначения написанного в 1992 году романа «Смилла и ее чувство снега» навряд ли подберешь.

В основу романа положено классическое детективное расследование с вкраплением авантюрно-приключенческих элементов: недавняя голливудская экранизация только это и вычитала в романе, и, как результат, оказалась не только бесконечно далека от замысла писателя, но и просто провально неинтересна. Сам же роман Хёга затягивает сразу, окончательно и бесповоротно, – несмотря на то, что детективную интригу распутываешь задолго до его окончания. Собственно говоря, исключительно фабуле посвящен только самый финал последней главы, в котором (согласно лучшим традициям сэра Артура Конан-Дойла) дается доходчивое объяснение предыдущих событий. Именно этот кусок кажется пришитым к роману, поскольку дело, разумеется, не в отдельных событиях, а в их подаче – в построении целого.

Форму романа определяет геометричность, родина которой – неоднократно цитируемые в книге «Начала» Эвклида: понятие об «идеальном кристалле», которого не существует в реальности, но который можно вырастить в собственном воображении, составив соответствующее уравнение или написав соответствующий роман. И в этом воображении он, холодный и недоступный, будет искриться и переливаться тысячью граней: как в гренландском языке, основа которого предельно проста – в словарном запасе только самое необходимое, – но который, тем не менее, содержит более 50 слов для обозначения различных состояний снега. Кстати, одна моя знакомая называет роман Питера Хёга «словарем гренландского языка».

Своеобразными гранями выступают и удивительно цельные образы героев, выведенных в романе – механик, готовящий пищу так, что описание этого процесса превращается в некий умопомрачительный ритуал; следователь прокуратуры, чей внешний облик «a la американский гангстерский фильм 30-40-х годов» вступает в противоречие с хобби – разведением кактусов в домашней оранжерее; главбух крупной фирмы, чей мозг стал самым настоящим компьютером для хранения и оперирования информацией – ему пришлось уйти со своего поста с появлением в фирме этих самых компьютеров.

Не забудем и главной особенности этого романа – той, что роднит его с «Пианисткой» Елинек, –необычности рассказчика. В «Пианистке» это был безличный голос автора, холодно и отстраненно констатирующий происходящее с героями; здесь – та же отстраненность подается через «бесполость» героя: роман, автором которого является мужчина, написан от лица женщины.

Лично я склонен подозревать милейшего классика в ироничной травестийности подобного перевоплощения, но прочитавшие роман дамы остаются в полном восторге, что лишний раз подтверждает правоту Питера Хёга и мою литературно-критическую предвзятость.