То же раздолбайство во всех жизненных сферах – работе, любви, дружеских и семейных отношениях, те же запои, та же неприкаянность и тяжелый характер и, как контрапункт всему этому, – такой же внутренний мир тонкого рафинированного интеллигента; начитанного, непрестанно рефлексирующего и измывающегося над собой пронзительного лирика – бесконечно ранимого, бесконечно измотанного. Тот же изматывающий, доводящий до полного отупения творческий процесс – часами, днями сидеть над маленьким рассказом, доводя его до стилистического совершенства (книг прозы у Бука не сильно больше, чем у Довлатова – количеством он берет на стихотворной почве). Хотя – отличие все-таки есть: Довлатов на русской литературной почве – беззаконный то ли цветок, то ли сорняк среди унавоженных и выровненных по ниточке грядок (к т.н. «андеграунду» это имеет такое же отношение, как и к «официальной литературе», вспомните: «Советский – антисоветский. Какая разница!»); Буковски – представитель уважаемого на Западе направления т.н. «битнической» литературы – представитель т.н. (вот, привязалось!) «младобитничества».

«Старшее поколение» – Джек Керуак, Уильям Берроуз, Ален Гинзберг – оторвы и нонконформисты на уровне деклараций и поведения в быту, проявили удивительную предусмотрительность в деле обеспечения «спокойной старости», заняв кафедры ведущих американских университетов (Керуак, Берроуз) или создав свой собственный (Гинзберг); Буковски – доказал ту непреложную истину (теоретически сформулированную еще в 40-е Сартром), что свобода – товар не для массового потребления, а сугубо личное (скорее даже – интимное) дело каждого.

Даже обретя (на старости лет!) мировую известность, переиздаваемый тысячными тиражами, переведенный на N-ное количество языков, экранизированный (тоже мне, Северянин!), Бук не оставлял старых привычек – пить, когда захочется; трахаться, когда захочется (и – если получится!); писать чудесные стихи, когда снизойдет, и – копаться в книжках никому неизвестных или всеми позабытых авторов, которых, тем не менее, Бук считал своими литературными наставниками.

Один из них – сын итальянских эмигрантов Джон Фанте, которого Бук (не без некоторой иронии, как мне представляется) называл «очень мужественным человеком». Хотя, что считать мужественностью? Если смелость признать собственные комплексы – хвастливость, замешанную на чувстве неполноценности; донжуанство, основанное на страхе перед женщиной; агрессивность, скрывающую естественную робость невысокого субтильного человека (вот уж, – полная противоположность Буку!); то да – Фанте был исключительно мужественным человеком. Не забудем и главную проблему Артуро Габриэля Бандини, альтер эго Фанте – его католическое воспитание и ту среду, в которой он вырос.

Единственный миф, разнесенный Фанте в пух и прах так, что дальше некуда – миф о сицилийских мафиозных кланах в Америке – с их «крестными отцами», тонкими ниточками усов на верхней губе набриолиненных «братков» и почтенными матронами в черных платьях. Единственный преступник у Фанте – Фред Бестоли, нелепый маленький бутлеггер, пытающийся заработать пару монет на жизнь – в конце концов исправляется, каковое событие радостно отмечает семья итальянских эмигрантов, которая у Фанте напоминает скорее гротескные генеалогии Г.Г.Маркеса – гуру латиноамериканского «магического реализма», чем персонажей Марио Пьюзо.

Гротескная фантасмагория проникает из книг Фанте и в его биографию: 30-летний Джон, будучи уже автором двух опубликованных романов, забрасывает не приносящую никакого дохода «чистую литературу» и устраивается штатным сценаристом на студию «Уорнер Бразерс», где работает почти до конца жизни; а славу литератора ослепшему и парализованному 60-летнему Фанте приносит 50-летний Буковски, упомянувший о нем в одном из романов.

Показательно, что с финансовой точки зрения Фанте был фигурой гораздо более преуспевающей, чем сам Буковски, чья литературная известность начала приносить дивиденды лишь несколько лет спустя. Что ж, справедливость восторжествовала: Джо получил законную славу, Чарли – законное вознаграждение.