Самые давние из них были написаны на загадочной шершавой бумаге, чернилами блеклыми, как старушечьи глазки. Читать их было сложно – французские предложения, твердые знаки и ижицы. Попадались открытки – толстые, картон по углам чуть слоится… На снимке – черные люди в халатах и чалмах. На обороте – типографская подпись: «Типы старой Хивы» и чуть ниже: «Ателье братьев Доре».

Письма с гражданской войны, письма с великих строек. Лаконичные, тревожно-восторженные «треугольнички», написанные второпях под Ржевом, в белорусских злых лесах. Пятидесятые, шестидесятые, семидесятые годы… Были письма моего отца из армии.

Игра состояла в следующем. Не глядя, по принципу лотереи, я вынимал несколько писем из общей кучи и читал, не придерживаясь хронологии. Порой два письма сливались в одно – писал человек, писал, да и вышел покурить на пятьдесят лет. Вернулся – продолжил…

Можно было гадать таким образом. Или, что интереснее, – складывать литературные сюжеты.

Судьбы ушедшего века, так волнующие представителей русскоязычной интеллигенции, – они ведь не из тенденций складываются, не из концепций. Тем более, упаси Бог, не из моровых поветрий чувственно-интеллектуальной моды. Судьбы века – это людские судьбы. Анатолий Вишневский, создавая роман-«коллаж», блестяще реализовал именно эту мысль.

Книга разложена автором на семь частей. Первые две – о России. Революция, Гражданская война и Красный террор – глазами и нервами «простой» русской семьи Татищевых-Голицыных-Нарышкиных. Экспозиция открывается письмом Дм. Татищева из Петропавловской крепости, куда он был помещен в 1918 году… Тут же следом – воспоминания светлые и безоблачные о дореволюционной жизни. И снова – тюремные впечатления, гордая печаль… Дмитрия Татищева скоро расстреляют, дочь его окажется в ссылке, а сын Николай – в семейных записях «Кот» – очутится в Париже. Письма, письма… Главы из неопубликованного романа Н.Татищева «Сны о жестокости» как бы рвутся из общего содержания. Там тоже – о революции, о гражданской войне, но взгляд под иным углом. Если пожилой человек в очках, с бородкой, выглядит достойно и мужественно даже сквозь жалобы на скудный тюремный паек, то молодец, болтающийся между белыми и красными в поисках идеи – нелеп. Впрочем, нелепость эта и фатальная безалаберность удивительно близка русскому человеку вообще… Типаж, воспетый в кино стараниями актера В.Машкова. Но «Сны» написаны прекрасно, беспощадно и чрезвычайно талантливо.

«Диди Нарышкин заметно опустился на германской войне. Он не то разыгрывал роль, не то на самом деле превратился в вульгарного лихого лейб-гвардии полковника. Он пил водку, а за неимением ее мутно-желтый самогон, приговаривая: «Первая – колом, вторая – соколом», и за обедом рассказывал анекдоты, всегда одни и те же и с одинаковыми интонациями.

– Наш друг Диди, как ты сам заметил, невероятный хам, и в свое время мы его расстреляем, – говорит Андрей. – Но пока он нужен и приходится его терпеть. A part ca, здесь очень интересно, ты не находишь?»

Далее этот же Андрей, золотая молодежь, «скандинавский барон», говорит следующее: «Знаешь, «Слово о полку Игореве» – единственная серьезная вещь в нашей литературе, но не совершенная, а почему? Потому что все князья там дегенераты, вместо того, чтобы вести свое войско на разгром, надо было перейди одному реку, помириться с монголами, организовать их – и на Рим».

Идея богатая. Собственно, эти слова сигнализируют нам о формировании русской нео-интеллигенции. Аристократ или ортодоксальный интеллигент ни за что не назвал бы половцев монголами.

Бежит и герой «Снов», и сам Николай Татищев – но не к «монголам», а в Европу.

Ключевым персонажем «парижских» частей является Борис Поплавский – поэт, мыслитель, человек-квинтэссенция. Вокруг обрывков его дневника вертятся письма художницы Иды Карской, поэтессы Дины Шрайбман, мелькает краткая записка от Марины Цветаевой… Тут же и окончание «Снов» Н.Татищева. Тут же – непрерывный богемный бурлеск, парижские кафе, чтение Пруста, гомо- и гетеросексуальные скабрезности… Ничего удивительного. В это же время в том же самом Париже существовали сходным образом молодые, злые и голодные – Г.Миллер, А.Нин, Пикассо, Камю и многочисленные совсем еще юные латиноамериканцы. Однако герои «…писем» и здесь слишком «расейские», слишком нелепые. Их трагизм заключен в крепкую клетку «игры», он продиктован эстетикой «жизненного танца», что на поверку оказывается лишь судорогой марионетки. Это забавляет.

Из дневника Б.Поплавского: «Вчера утром работал немного, страдал от отсутствия письма… Блюм мне мешал. Затем медитировал, страшно долго выбирал галстук, наконец… пошел в «Кочевье»… Я блистал и, страдая, говорил, что литературы нет».

«Вчера день хороший. Утром гуляли по городу без пиджаков, причем я оплевал одного педераста…»

Или вот, к примеру, оттуда же:

«…Четверг – это плоскогорье и поезд, медленно идущий по плоскогорью. Умереть нужно именно в четверг. В четверг всегда идет снег… Сегодня мы идем на концерт. Медитировать я буду поздно…»

И сразу же после этого – композиционная удача! – письмо И.Голицыной, дочери расстрелянного графа, из пермской ссылки: «На Пасху мы получили от Вавы (т.е. твои) 117 рублей 82 коп. Ники сейчас же послал из них 20 рублей в Москву с просьбой купить детям башмаки и чулочки, которых здесь достать нельзя. А пока нашлись добрые люди, которые пожертвовали старенькие, но нерваные ботинки, и дети в них ходят. Еще одна добрая дама, увидав раз, как Мимочка со мной прогуливается в валенках по сырости, пошла к себе домой и вернулась с калошами, которые мы на эти валенки надели. Так что и с обувью мало-помалу дело наладилось».

На фоне этого письма все «высокие медитации» Б.Поплавского и его же «жизненный танец» сразу делаются плоски, пусты и даже пошловаты. Тем более что его творчество представлено в «коллаже» неряшливыми набросками, а более – замечаниями вроде: «Читал «Мореллу», чуть не плакал, думал что с нею я могу надеяться быть великим поэтом. Еще тридцать «Морелл» – и можно спать».

Но искренность подкупает. Честность этих зарисовок не страдает даже от вульгарных примечаний Осветителя – таинственной личности, на которую автор игриво намекает в предуведомлении «От издателя». Осветитель этот проступает к концу книги с наибольшей отчетливостью. Художественная задача сего фантома – сгладить чрезмерные достоинства книги, сделать ее доступнее для наших нео-нео-интеллигентов. Судя по характеру его замечаний, примечаний, его собственного обращения к читателю, судя, наконец, по его псевдониму – субъект он малосимпатичный. Во-первых, ничего он не освещает, решительно… Во-вторых – претензии, претензии… Осветитель лишен человечной нелепости большинства героев книги. Очевидна лишь претенциозность. От присутствия этого многознающего гражданина с космополитическими замашками в книге делается несколько неуютно.

В финале романа – слишком много Солженицына. Образ гебешников в штатском на похоронах старой диссидентки может быть и достоверен – но в конфликте с чувством меры и вкуса А.Вишневского. Бунтарско-публицистические интонации последних частей несколько уменьшают аудиторию книги. Мало, оказывается, знать поэзию Поплавского и видеть репродукции с работ И.Карской. Нужно еще и разделять политические убеждения г-на Осветителя. Досадно, книга-то не про это…

Ностальгия по удаляющемуся «сегодня» – одно из самых ценных чувств, кои воспитало в себе человечество в XX веке. При этом всевозможные «вчера» и «позавчера» – тоже становятся частью «сегодня». К ним хочется прикасаться мыслями и улавливать в памяти если не точные фразы и жесты, то хотя бы ощущения. В нашем, теперешнем, XXI столетии это хитрое искусство отомрет за ненадобностью в связи с атрофией души. Теперь и пуговиц почти никто не хранит, не то что письма.