Любая классификация в искусстве, разумеется, порочна, поскольку является не чем иным, как насилием, попыткой втиснуть уникальное произведение искусства в те или иные рамки, очертить границу явления – то есть ограничить его. Но зачастую без этого не обойтись: только классифицировав и разложив все по полочкам, мы можем выбраться из хаоса, так что отдадим на этот раз предпочтение меньшому злу. Строго говоря, все фантастические произведения, в которых фигурирует наш город, можно условно разделить на три основные группы. В произведениях писателей старшего и отчасти среднего поколения Ленинград (десакрализированный Петербург), как правило, всего лишь место действия. Один из множества городов – красивый, обладающий собственной неповторимой атмосферой, но ничем принципиально не отличающийся от Свердловска, Казани или Москвы. Действие «Записок зубовладельца» Вадима Шефнера или «Жидов города Питера» братьев Стругацких могло разворачиваться в любом уголке России, знай его писатели настолько же хорошо, насколько Ленинград. Даже «Ноль часов» Михаила Веллера связан с нашим городом постольку поскольку, механически. Да, в Питере стоит на вечном приколе революционный крейсер «Аврора», сыгравший некоторую (небольшую!) роль в событиях 1917 года. Но в Москве, скажем, есть Царь-колокол, а на Урале трагически оборвалась история династии Романовых, что тоже весьма символично – так что при определенном мастерстве роман легко можно перевести на совершенно другие рельсы. Чуть сложнее обстоит дело с такими произведениями, как «Гравилет «Цесаревич» Вячеслава Рыбакова, «Укус ангела» Павла Крусанова, а в некотором смысле и цикл Хольма Ван Зайчика «Плохих людей нет». Петербург здесь выведен как центр могущественной державы, сердце, толчками гонящее кровь по венам громадной Империи. Но, если взглянуть объективно, так ли много изменилось бы, назови авторы столицей ту же Москву? Да хоть Кострому! Империи безразлично, кто откуда родом, если тот вписывается в систему. Разве что в реальности ни Москва, ни Кострома никогда не были столицей Российской Империи, а, значит, полной исторической аналогии не получилось бы.

Вещи, относящиеся ко второй категории, выходят в основном из-под пера авторов среднего поколения, стартовавших в семидесятых-восьмидесятых. Скорее всего, в таких текстах нашла отражение иррациональность эпохи «заката империи»: писатели не просто одушевляют город, но и придают ему сверхъестественные черты. В самых характерных произведениях такого рода (повесть «Сад и канал» Андрея Столярова, «Архипелаг святого Петра» и «Сказки для сумасшедших» Наталии Галкиной) Ленинград выступает не просто одним из героев; он – главное действующее лицо, базовая точка отсчета, без которой эти тексты попросту не могли появиться на свет. Как ни странно, именно такие произведения наиболее близки русской классической традиции – в первой и лучшей своей повести «Ворон» А.Столяров не только не скрывает, но и всячески подчеркивает прямую генетическую связь с «Невским проспектом», «Преступлением и наказанием» и т.д. В зависимости от темперамента, авторы либо демонизируют Питер, либо живописуют борьбу различных начал, воплотившихся в нем, но в любом случае город на каком-то этапе становится для их героев высшим существом, обладающим собственной загадочной волей, способным по своему разумению карать и миловать.

Писатели девяностых не столь категоричны в своих оценках. Они не спешат одушевлять город – отчасти это связано с тем, что многие из них люди верующие. Но и рационализм «старших товарищей» им чужд. Воспитанные на латиноамериканском «магическом реализме», они населяют город странными, фантастическими существами. Сверхъестественные герои «Кругов по воде» Вадима Назарова, «Нечистей» О`Санчеса, «Вавилонских хроник» Елены Хаецкой, «Флейты и ветра» и многих других могут жить и в иных городах, но именно Санкт-Петербург с его специфическим ритмом жизни и архитектурой, дождливыми теплыми зимами, его трамваями и прогулочными катерами по какой-то причине больше всего подходит для них. Как любая «экологическая ниша» постепенно изменяет живых существ, пытающихся ее занять, так и Петербург в произведениях этих авторов исподволь меняет персонажей. Город и люди (чаще, впрочем, нелюди) взаимно подстраиваются, срастаются, становятся жизненно необходимыми друг другу… (К этой же группе отчасти примыкает и москвич Эдуард Геворкян, принадлежащий к более старшему поколению. Впрочем, формально его «Путешествие к Северному пределу» по-прежнему остается «фрагментом романа». Похоже, нашим современникам так и не суждено узнать, что же на самом деле произошло с заброшенным северным городом, в который занесло ненароком героев этой повести.)

Примечательно, что Питер пугает большинство авторов: даже те, кто видит в нем потенциальную столицу Империи, занимают в лучшем случае нейтральную позицию. Сложно однозначно ответить, в чем причина такого отношения – не в том ли, что Северная Пальмира, согласно распространенному мифу, стоит на костях своих строителей? А может быть, дело в его чужеродности, искусственности – «окно в Европу», соединительный шлюз, промежуточная ступень… Остро чувствующий всякую несообразность Андрей Лазарчук в новелле «Священный месяц Ринь», в частности, предсказал Петербургу превращение в маленькое самостоятельное государство, наподобие стран Балтии. И все же, с чисто эстетической точки зрения, даже самые скептически настроенные писатели не могут не восхищаться нашим городом, четкой геометрией линий Васильевского острова, серой лентой Невы, закованной в гранит, ненарочитой поэтичностью белых ночей… Северная столица, порожденная монаршей фантазией, беспрестанно дает пищу для фантазии своим обитателям: недаром именно в Ленинграде сформировалась вокруг семинара Бориса Стругацкого мощнейшая литературная школа, какой не было ни в одном городе Советского Союза, включая баснословно богатую талантами Москву.

Но это, как говаривали классики, «уже совсем другая история»…