Илья Стогов: Ну конечно. Слов стало слишком много. Теперь нормальный писатель должен творить тишину, а не этот шум, от которого закладывает уши. Пройдясь по книжной ярмарке, я обнаружил там миллионы страниц, говорящие только о том, что сказать людям нечего. От этого может затошнить любого. Писать нужно заканчивать.

И.С.: Нет, давно уже. Это вопрос гражданского мужества. Как человек становится ньюс-мейкером? Записался ему какой-то замечательный музыкальный альбом или написал он книжку, или какую-нибудь картину нарисовал, и в этом проявился акт его свободы. А дальше он становится несвободен, дальше он просто обязан писать книжки или петь песни, или еще что-нибудь такое нудное делать до тех пор, пока окончательно всех уже просто мутить не начнет. Замечательно поступила Маша Макарова из группы «Маша и медведи», которая поняла, что второй альбом не пишется, и, по слухам, сейчас работает нянечкой в детском саду. Уважаю. Всем так нужно поступать.

И.С.: Нет, если получаешь удовольствие от этого – делай! Вот, «серьезные» писатели нос морщат от слов «братья Стругацкие». А я вчера прочитал последний роман Бориса Стругацкого, который написан под псевдонимом. Блин, это отличный роман! После такого романа понимаешь, что все новомодные деятели вроде Пелевина или Павла Васильевича Крусанова – начинающие авторы. А это – просто такая скала гранитная. Человеку семьдесят лет, и у него получается. Отлично! Так и нужно продолжать! Но когда ты чё-то такое из себя выжимаешь, и уже тошнит уже, и вроде как не выжимается, и все равно должен, потому что ничего больше не умеешь делать… Это унизительно. С этим нужно завязывать.

И.С.: Я бы с наибольшим удовольствием пошел бы работать в школу. Я работал в школе, мне нравилось. Очень жалко смотреть, когда такие толстые женщины с несложившейся личной жизнью уродуют детей. Ни женщинам это не нужно, ни детям. Они ненавидят школу. Детей нужно любить, от этого мир станет лучше. Я, например, в своих познаниях в математике, в химии остановился на уровне пятого класса и дальше не пошел. Я не понимаю, зачем нужны все эти математические сведения, которыми меня пичкали, от которых я стенал в отчаянии в двенадцать лет. Ребенка нужно не мучить всем этим, он должен узнать что-то такое, от чего ему в этом мире станет жить легче и интересней. Нынешние учителя делают это ради денег и делают это плохо. Я бы пошел, но я – растатуированный молодой человек со следами сережек в ушах, и учителя не хотят меня брать, поэтому, скорее всего, придется опять идти работать журналистом. Хотя на самом деле я сейчас профессиональный писатель, в плохом смысле этого слова. Я живу на те деньги, которые мне приносят книжки. Это похоже на спутник. Ты прикладываешь какие-то усилия, чтобы запустить его на орбиту, а дальше он вращается сам, и топлива больше не нужно. Мой самый первый роман вышел под псевдонимом и теперь издается под названием «Отвертка». Он вышел восемь лет назад, и его никто не заметил. Второй роман вышел через год. В Петербурге он даже верхние места хит-парадов посетил, но опять-таки никем не был замечен. И только третий роман, этот «Мачо…» произвел резонанс. Я его написал и полтора года еще ходил, от него четырнадцать издательств отказалось, а когда он вышел, вдруг выяснилось, что теперь я вообще могу не париться насчет денег. Я получил за него столько, что младшего сына вырастил, ни секунды не проведя на службе, и жене шубу мог покупать каждый месяц новую. Так что пока вопрос о том, что я умру завтра с голоду не стоит, но, несмотря на это, я думаю пойти куда-нибудь продавцом слов, это у меня получается хорошо.

И.С.: Католический период начался, когда еще речи не шло ни о каких романах. Мои романы, наверное, не католические романы, но я надеюсь, по ним видно, что они написаны христианином. Мне жалко, что в них увидели только моря алкоголя, беспорядочные половые связи, потому что писал-то я вообще не об этом. Я хотел написать о том, как мы хрупки, как нам всем не хватает понимания происходящего. А алкоголь и все эти перверсии эротические – это так, средство продемонстрировать свою мысль на наглядном примере. К сожалению, эта мысль осталась непонятой большинством читателей. Роман «Мачо не плачут» почему-то сейчас преподносится как манифест безнравственного образа жизни. Но как он был написан? В журнале «Мир Библии» было опубликовано эссе английского современного библииста Питера Крифта. Он писал о книге «Экклезиаст». Речь идет о том, что человечество за многие тысячи лет своего существования умудрилось найти только пять смыслов жизни, но на самом деле они все бессмысленны. Мне это показалось очень близко в тот момент. В результате появился такой роман. Это – не дневниковые записи, это – иллюстрация абстрактной схемы. Самой схемы никто не понял, а как она проиллюстрирована – многим понравилось. Я уже мозоль себе на языке натер, объясняя всем, что я о хорошем хотел написать.

И.С.: Это то, что называется sapienti sat – мудрому достаточно. Вообще мне сложно встречаться со своими читателями. Я их не понимаю, они явно не понимают меня. В романе «mAsia-fucker» герой остается в церкви и встречает бородатого человека, которого он называет «отец». Герою тридцать один год, а этот бородатый мужчина на два года старше. Значит, ему тридцать три. Ну, куда еще понятнее написать об этом я не знал. Если бы я написал: «И тут он встретил Иисуса Христа», это было бы глупо, так не делается. А мне все говорят: «Мы знаем эту церковь, там вроде батюшка не бородатый. Чё ж ты, брат, наврал то?» Не знаю, что с этим делать.

И.С.: Я думаю, что можно. Да ну чё кокетничать! Это идет от западных понятий, где за приведенные настоящие имя и фамилию можно угодить под суд. У нас же нет такого. Чего у нас-то эти понты наколачивать. Я этого не очень понимаю, потому что идиоту понятно, что я и есть, и имена настоящие. О себе и писал и скрывать не буду.

И.С.: Сейчас я насыщен словами так, что меня сейчас уже мутить будет, и они у меня уже из ушей потекут, поэтому сегодня в этот замечательный денек я никакого кумира для себя не вижу. Более того, я вообще бы предпочел, чтобы большая часть мировой литературы исчезла навсегда, потому что ни самому писателю, ни читателю она ничего не дает. Современная литература – это молоток, которым человек бьет себя по лбу. Так – бчжж! (бьет себя по лбу кулаком). И на какое-то время вырубается из мира. Вот едешь в метро, это полчаса твоей жизни, а тебя пугают они. Ты не знаешь, чем заняться, потому что просто посидеть помолчать ты не в состоянии. Ты тут же начнешь думать об очень неприятных вещах, и тебя начнет так плющить, что тебе срочно нужно себя чем-то вырубить. Можно за эти полчаса в метро упиться так, что потеряешь сознание, но не всем это годится, потому что некоторые, там, с утра на работу ездят. Им с утра пиво пить как-то не с руки, поэтому они берут книжку и достигают того же самого эффекта – вырубают себя из окружающей реальности на фиг. И читают там, блин, женские какие-то романы, которые вообще ничего не означают. Это называется сейчас литературой. Это все должно исчезнуть навсегда, как туман над болотом рассеяться. Когда я начинал писать какие-то романы, конечно, у меня были какие-то ориентиры. Сейчас их уже трудно вспомнить. Э-э-э… Поэтому я их и не буду вспоминать.

И.С.: Я сейчас вплотную приблизился к этому образу. Если меня разбудить среди ночи и спросить: «Ты кто?», я скажу, что я – христианин. Мы все русские, и для нас это ничего не значит, и в то же время мы все более или менее православные. Это то, что завещано отцами, и мы это никогда не трогаем. И очень немногие люди знают, что такое – жить по Евангелию. Как это на практике. Суть в том, что никакой другой жизни у тебя нет. Реальность состоит в том, что твоя жена никуда не денется, и все равно каждый день придется ходить на работу. И если дети мешают твоей жизни, то нужно менять жизнь, а не детей. Хочешь написать гениальный роман и не можешь, потому что мешают дети, бесполезно думать о том, что ты великий писатель. Нужно подумать о том, что ты реальный отец. Для меня это очень важно, поэтому никакой другой идеальной жизни у меня нет. У меня есть вот эта моя реальная жизнь, и она меня очень устраивает. Сейчас я понял, что бежать некуда, я прибежал и буду здесь всегда. Обстоятельства могут измениться, но я не изменюсь. Я – вот такой.