Светлана Щербинина черпает вдохновение в мусорном бачке. Последние экскавации открыли катализатор творчества — тетрадь в коленкоровом переплете. Нечто среднее между песенником, сборником дружеских пожеланий и дневником. Словом, девичий альбом. Содержит три трепетных поэмы о чувственной стороне луны. «Банирины любить не умеют в баниринах есть только порыв!» — говорит неизвестный автор о страсти провинциальной девушки Коломбины к заезжему балетному танцовщику. Щербинина вдохновилась необычной пунктуацией и чарующим ритмом городского фольклора. Как изысканный Артюр Рембо, любивший уличные песенки, она переработала содержимое помойного дна в рафинированную эксклюзивную книгу художника.

Второй роман Коломбины с хулиганом Джимом тоже заканчивается трагически. «… Прочитав он эту записку К Каламбине бегом побежал На дороге он встретил девицу Лужа кровью залита была Возле трупа лежала записка В ней наброшено несколько слов Джим ты больше меня не увидишь Я на сердце нажала курок Целовал ее бледные губки Потихонько реворвер вынал Вместе ляжу и я с Каламбиной И застреленный наземь упал».

В своей livre 'd artist Светлана Щербинина оставила авторскую орфографию. А главное, сохранила дух. Это похоже на «Дневник моей мамы» Ильи Кабакова, выставленный в Тэйт Модерн. Листы реального дневника расклеены по стенам псевдо-лабиринта из коммунальных коридоров. Скупые слова о хождении по мукам Бэйли Соколовой украшены черно-белыми фотографиями из советских журналов. С каждым годом ее жизни все темнее и темнее лампочка коммунального коридора… Как сказано в третьей части рукописной книги художницы Щербининой, «кроме смеха и слез тама есть».

Щербинина работает в духе неореализма. Этому ее научила суровая советская школа художников-оформителей. Она рисовала номера на телефонной станции. Она рисовала соцобязательства в Лентранс-агентстве. Она рисовала знаки в фирме «Гастроном». Папиросы «Бель амор», серп и молот, памятники-стамески стали ее рабочими мотивами. Она их не рисует. Просто она всегда о них помнит. Щербинина впитала знаковый мир советской ментальности, подойдя в своих исканиях к опытам Кабакова, Болтянского, Комара и Меламида. Эти художники, выходцы из России, сделали символы тоталитарного государства своим творческим языком.

Светлана Шербинина взяла сухую иглу. Сколько демонов поместится на ее острие? Весь образный мир. Цыганочка, коварная подружка, хулиган Джим, изменщик-«банирин». Почти Ренатто Гуттузо. «Буги-Вуги в Риме». Неореализм? Настолько, насколько можно назвать неореализмом фильмы итальянских режиссеров. Мертвое животное, прибиваемое морем в финале «Сладкой жизни». Сны и видения в «Смерти в Венеции» Антониони. Реальность внутренней экспрессии, а не внешнего мира. Таковы и другие работы Щербининой: «Девушка с кошкой», «Подруги», «Баня», «На дискотеке», «На кухне». Реальные сцены приобретают черты метафизического исследования о бытии. Почти де Кирико.

17 листов рукописного текста с иллюстрациями сброшюрованы в книгу с обложкой красного плюша. Память о «Красном уголке»? Не исключено, что это из вымпелов Лентрансагентства. Обложка украшена ручной вышивкой, столь популярной в викторианской Англии, когда процветали женские готические романы: «Франкенштейн» Мэри Шелли, «Грозовой перевал» Эмили Бронте. Вышивка — не милое женское занятие, а разновидность симпатической магии: «Как длань судьбы вплетает нить в узор причудливый событий…», — Бродский.

Щербинина — новая Золушка. Способна за вечер перебрать тридцать помойных ведер, познать самое себя и создать искусство «из такого сора, не ведая стыда»…