Маргарита Меклина.
Сражение под Петербургом.
М.: НЛО, 2003.
К
огда контрастным душем душу обдают рано, делается она упругой и устойчивой. Впитывает и воспроизводит, вживается и вжимает в себя все, что ей соразмерно в окружающей среде. Вбирает в себя сухую жару, не потеряв сырого холода, отгораживает отсеки для мужского и женского, для памяти и забвения, для выбивания льгот и витания в облаках. Так случилось с Маргаритой Меклиной. В двадцать лет — путешествие из Петербурга в Сан-Франциско, учеба, работа, рутина и писательский труд. Писала для себя — не только потому что не с кем поговорить, не во имя сохранения осколочного прошлого или гальванизации утихающих в уголке сознания слов, а чтобы больше увидеть в жизни и больше успеть. Научиться путешествовать, не отходя от стола, в тех полях, где параллели «написать» и «прожить» сходятся в одной точке.
Круг читателей расширялся благодаря Интернету. Меклину стали понемногу печатать многие — малотиражный феминистский «Остров» и академическая итальянская «Славия», не говоря уж об обязательных «Вавилоне» и «Митином журнале». Эти летом вышел первый сборник ее рассказов, «Сражение под Петербургом» (М.: НЛО, 2003). А в конце ноября 2003 года эта книга была признана лучшей в прозаической номинации Премии Андрея Белого. Выбор этот вызовет полемику, но если рассматривать творчество Меклиной в контексте женской прозы в русском зарубежье, вряд ли можно найти другого автора, пишущего такую прозрачную и густую прозу, полную не призраков, но живых присутствий. Там не найдешь эмигрантского самосозерцания и страдания о травме. Главное — писать: методично, подсчитывая слова, заставляя себя сквозь головную боль перемен. В системе Меклиной эмиграция — да, разрыв, но и необходимое условие самореализации. Императив: «записать».
Мое знакомство с Маргаритой Меклиной началось давно и заочно. Там, где я жила, русскоязычную компанию найти было нелегко. В такой ситуации чтение становится жизненно важным источником подпитки для родного языка. Тогда я нашла Маргариту в Сети, тогда и запомнила. Меклина менялась, ее бросало от воспоминаний к проекциям, то в архивные изыскания, то в анатомическую дотошность. Сейчас, при взгляде на результат ее десятилетнего труда, возникает эффект то четкого фокусирования, то полной размытости, как от плохо легшей контактной линзы. Но во время первого контакта, в середине девяностых, проза ее была пропитана поэзией, как ромовая баба ликером. Слова цепляются друг за друга ажурно и аккуратно. В столкновении смыслов и созвучий узнается знакомая тем, кто надолго был извлечен из родной языковой среды, паника человека, спасающего сознание от энтропии, от потери языка, равной амнезии, путем называния вслух — или на письме, за неимением слушателей — предметов и звуков ускользающей, крошащейся, сдающей позиции чему-то новому реальности детства, юности; той единственной сферы, где человек мыслит себя в безопасности. Вплетая в рассказы целые поэтические фразы — «фотографии мамы, сестры, страхи, надежды, утраты», или «ни чифирь, ни облатку, ланью легкую шапку», или «будешь класть туда соль, иль табак, иль сзывать свиристелей...». Маргарита обезвреживает «неродные очаг и отчизну», которые греют да не согревают. Поэзия вскрывает внутренние связи между словами, придавая их соседству законность неизбежного, позволяя «вживить память в слова». Оставленный за плечами мир предстает предметно: «На его ранце, сине-красном и плоском, со светящимися в темноте для распознавательных автомобилей замками, была переводная картинка: пять олимпийских колец. Переводку сначала нужно долго отмачивать, наблюдая, как она набухает водою и оседает в пиале, а потом обратной стороной размещать на поверхности ранца, разглаживать, прикладывать кальку, и наконец снимать покрывающую переводку пленку, осторожно, как пленку с глаза птенца.» («Сражение под Петербургом»)
Начинается сборник с построения дома — с ограничения пределов. Маргарита предлагает читателю три штриха, три точки в своей карьере: дистанция между каждым из текстов в пять лет. Второй раздел заселяет дом душами, связанными между собой плотной паутиной отношений. В творчестве Меклиной семья занимает важное место. Ее истории невероятны только на первый взгляд, документальны по сути. Маргарита не говорит как надо, говорит как было — и тогда любовь может последовать за сделкой, юность сходить с ума по старости, могут воспевать свои чувства друг к другу люди, не говорящие на одном языке. Неравность положений гарантирует единство, каждый из героев готов обернуться кем-то другим. Писательница становится официанткой, старый холостяк — отличным мужем, робкий банковский служащий — нарушителем границ. Реальность отражается в репродукции, Венеция умещается в открытку, фреска — в фотографию фрески. Почему же тогда человек не может стать другим, вариантом самого себя, фотокопией, слепком, отпечатком?
Сочетания судеб, которые могут показаться странными русскому читателю, вполне обыденны в американском обиходе. Anything goes: ориентация, возраст, даже физическое присутствие члена семьи — все это не суть важно. Меклина может доказать, что семьей может стать даже комбинация из женщины, украденного у нее ребенка и сидящего в тюрьме и ни разу не виденного мужа. Более распространенный вариант — нетрадиционная ориентация. Проблему интеграции семьи с нетипичным составом Меклина трактует в типичном для американской левой прессы ключе и показывает проблемы меньшинств изнутри, по-домашнему, как сделал в свое время Дэвид Левитт для американских читателей. Мир семьи в ее рассказах удивителен для живущих в нем и всегда разомкнут на прошлое и открыт вторжению фантазмов, будь то герои книг, читаемых героями книги, или придуманные ими персонажи и опасности. Тавтология здесь неслучайна. Текст Меклиной всегда многослоен. В стенах ее дома, как записочки в Стене Плача, гнездятся зародыши других — иногда чужих, иногда ее же — текстов. Неизбежно дробление языка, которым все это описывается — в нем инкрустации иных языков, вкрапления английского, блестки итальянского и французского.
Писательская деятельность перестает быть средством (сохранения, удержания), становясь постоянной темой и движущей силой рассказов. Воля Меклиной к писательству создает героев, которые пишут свою жизнь. Текст порождает героев дважды, текстом и в тексте: они пишут друг друга, познают друг друга, пигмалионствуя на бумаге: «начал теперь писать про жену — знал, что, когда пишет, ему открываются тайны, то, что написано им, — не повседневность, не ложь». Ее герои вызывают из небытия любимых сочинительством или чтением. Часто отправляют послания: друг другу, автору, а порой и сами себе. В текст «вписываются» письма, полученные автором, архивные биографии и житейские истории друзей. В рассказе «Oberiu.html» Меклина оживляет преждевременно умершую подругу. Воспоминание о подруге подкрепляется письмами от ее матери. Первая часть рассказа вызывает реакцию, которая становится материалом для второй. Когда Маргарита пишет: «Жизнь моих документальных друзей, несомненно, интереснее моей собственной вычурной прозы» — это не просто captatio benivolentiae, добровольное самоуничижение с целью завоевания доверия читателя, а обнажение приема, конкретного метода работы. Не будь ее проза вычурной — да просто, не будь ее, — жизнь друзей так и осталась бы порхать, как бабочка, проживая свои прозаические дни вдали от бумаги.
Когда дом построен, приходит пора вылазок на чужую территорию. Точки соприкосновения превращаются в линии, заживают швы, плоскостей и измерений становится больше, переходы между ними становятся проще, контакты между людьми из разных миров и столкновения жанров — реальны. В канву вымысла вживаются осколки реальных историй. Акт письма помогает автору пробраться за рамки газетной статьи или телерепортажа и создать свою версию событий, удерживая то, что проскользнуло бы без следа в повседневном потоке информации. Так складывается рассказ из минутных смутных кадров расправы палестинцев над попавшим в их руки израильским солдатом. А что было потом с тем итальянским репортером? — спрашивает Меклина, и возникает «Герой». А что на самом деле случилось с Вилкомирским, автором доказано фальшивых мемуаров о концлагерном детстве? — и складываются «Второе прочтение Борхеса» и «Потайная лазейка: памяти детства».
Далекое становится близким, история американского модернизма преломляется в призме встречи с беглым торговцем искусством, перемалываются рассказы и разговоры, личное становится литературным. Где проходит граница между вымыслом и действительностью, когда речь идет о человеческой жизни?
Об одной стареющей литературной даме Маргарита Меклина написала: «Жизнь прошла, отмеченная вехами изданных книг».
