Сочетание несовместимого, как известно, называется оксюмороном. Рождением своим такое сочетание обязано, как правило, либо гению — «живой труп», «мертвые души», либо невежеству, случай коего вынесен в эпиграф. Кроме того, в филологии существует и понятие эвфемизма, когда некое общеупотребимое слово заменяет иное, всем прекрасно известное и подразумеваемое, однако не поминаемое в «обществе». Пресловутые «куриные фрукты» вместо яиц и диковинные «афроамериканцы» взамен привычных негров — типичные тому примеры. Как видно, термины эти зачастую перекрывают друг друга и языковая гибкость, пораженная недугом общей сервильности, рождает химеру за химерой. Что ж, охота на чудовищ всегда почиталась увлекательнейшим занятием.

Монстр, отстрелом которого я предлагаю заняться нынче, вылупился из недр литературоведения совсем недавно, однако за прошедшие несколько десятилетий умудрился наложить лапу на изрядный кус изящной словесности. Имя ему — Магический Реализм. Пишущему сии трепетные заметки подобное образование представляется уместным скорее в «Словаре несуществующих дисциплин» a la Умберто Эко, где оно заняло бы вполне достойное место рядом с, например, античной авиацией или геометрией круглых треугольников, нежели в серьезном литературоведении.

Каковы же причины, вызвавшие генезис столь странного неологизма? Или, проще говоря, кто породил сего уродца?

Первоначально, сколь я могу судить, термин этот был применим сугубо к новой — на тот момент — волне латиноамериканской прозы, отличавшейся… э-э-э… несколько своеобразным взглядом на действительность. Впрочем, ничто не ново под Луной. Едва ли творчество Кафки менее «магически реалистично», чем творчество Кортасара. А Булгаков? По? Иные столпы мировой литературы? Положим, помимо «магической» Булгаков писал и вполне традиционную прозу, а По, в числе прочего, считается и основателем фантастического жанра… Минуточку! А стоит ли городить огород, то есть множить сущности? Похоже, сакраментальное слово прозвучало. Итак, фантастика.

Собственно, английское fiction означает то, что по-русски называется художественной литературой, вообще — то есть произведения, основанные на авторском вымысле, фантазии, а не строго на фактах. Сугубо фактологическая, научно-популярная, справочная и прочая литература именуется, соответственно, non fiction, и на данный момент нас не интересует.

В свою очередь, fiction имеет целый ряд разновидностей: love story fiction (любовные романы), science fiction (научная фантастика) и так далее, вплоть до пресловутого pulp fiction (между прочим — все же чтиво скорее бульварное, нежели криминальное). Таким образом, различие между «серьезной» и «бульварной» литературой отнюдь не тождественно жанровым отличиям. В бестселлеры, знаете ли, попадает не только хлам — читатель не так уж безнадежен, как сие представляется высоколобому кабинетному критику. «Низкожанровые» Шекспир и Мольер весьма неплохо выдерживают заплыв против течения Леты¹ — в отличие от массы прижизненных фаворитов.

И только самое передовое советское литературоведение априори сочло чужеродной бульварщиной ВЕСЬ пласт литературы, созданной вне направления социалистического реализма. Где вы, былые властители дум, совклассики со стотысячными тиражами?

Что ж — канули след за породившим их строем. Отрадно, но не столь важно в нынешнем разговоре. Интересно другое: литературы соцреализма не стало, а порожденное им литературоведение — осталось. Естественно — критик куда менее зависим от тиражей и читательского успеха. И вот эти-то деятели, весьма, надо полагать, удрученные перспективами, ничтоже сумняшесь взвыли и объявили хламом практически все то, что пришло на смену обслуживаемому ими ведущему направлению. Издатели, впрочем, внесли свой вклад — лавина отвратных переводов именно pulp fiction задала определенный тон.

И когда среди всего этого откровенного безобразия и маловкусия стали проскакивать действительно качественные тексты, вопрос жанровой идентификации встал ребром.

Напомню: советское литературоведение не знало понятия «магический реализм». Реализм наличествовал исключительно в русле генеральной линии партии. Магией там и не пахло. Поэтому редкие антологии зарубежной фантастики 70-80-х годов непринужденно включали в себя рассказы того же Борхеса и того же Кортасара, весьма уютно, кстати, чувствовавших себя рядом с Брэдбери или Шекли. Необходимость провести некую сегрегацию возникла позже и была вызвана именно низким качеством хлынувшего чтива. Таким образом, мы получили Стругацких, которые фантастика по привычке, Борхеса, который магический реалист — что бы не путали со всякой швалью, антисоветчиков Оруэлла и Аксенова, модерниста Кафку и — расплывчато — классиков Эдгара По и Гофмана. Александр Грин и вовсе был объявлен писателем детским.

Как писал основатель критического реализма в русской литературе Н. В. Гоголь — «поднимите мне веки!» Потому что по врожденной слепоте, серости и тупости я не в состоянии найти иного критерия такого разделения, помимо личной вкусовщины. Признать прижизненных классиков Стругацких и одиозного Ю. Петухова² пишущими в одном жанре может лишь человек, ни читавший ни тех, ни другого. Но — «фантастика». Клеймо. Серьезные люди не читают. Читают они Кортасара и Кафку, а «Вечера на хуторе близ Диканьки» и «Крошку Цахеса» предпочитают иметь на книжной полке на случай «вдруг детям понадобится». Первого человека, взявшегося кроить окружающую действительность по собственному вкусу, звали Прокруст.

Тут, видимо, следует отметить, что реализм как состоявшееся литературное направление начался и закончился в уже позапрошлом XIX столетии, подзадержавшись лишь на одной шестой части суши вкупе с зависимыми территориями. «В Европе такого давно не носят», — сказал Остап. И во всем мире прекрасно понимают разницу между такими разными авторами, как Сэлинджер, Шекли и Бэнкс, с одной стороны, и грудами эскейпистского хлама на потребу невзыскательной публике, с другой. И еще: квалификация отечественного читателя, увы, оставляет желать лучшего. Раз восприняв автора в качестве фантаста (детективщика, автора женских романов и проч.), он уже категорически отказывает ему в праве писать что либо вне ограниченной жанровыми рамками сферы. Так же отвергаются и попытки «чужих» авторов сыграть на их территории. Драматургия Марининой и поэзия Дашковой успеха у публики не имели, что никак не говорит об их качестве. Исключения вроде фантаста-детективщика-как-бы историка Бушкова, лишь подтверждают правило. А жаль, стихи Олега Ладыженского способны произвести впечатление не только на читателей Г.Л. Олди.

Собственно, гнусненькое стремление включить скопом всю фантстику и иже с ней в понятие pulp fiction и привело к декларации «краха русской литературы». Продекларировали. Умилились и пролили скупую слезу. Что ж, придется читать аргентинцев, а там, глядишь, и австрийцы с норвежцами подсобят. Самой востребованной литературной профессией стало ремесло переводчика.

И вот тут-то мы, читатели, сполна ощутили, что живем по акульим законам рынка. Спрос родит предложение — любой ценой. Не те ребята сидят в высоких издательских кабинетах, чтобы упускать своей выгоды. Даешь русский магический реализм!

Позвольте начать с веского утверждения: в современной российской литературе жанр книги определяется не достоинствами/недостатками текста, и даже не ее содержанием. Решающим фактором, как не дико это может прозвучать для неискушенного уха, является исключительно издательский произвол. Околоисторические экзерсисы, основанные на сослагательном наклонении («а вот если бы») активно издаются в престижной «Военно-исторической библиотеке», а основанный строго на фактах «Спартак» великолепного А. Валентинова — профессионального, что немаловажно, историка, — вышел в традиционной для него сугубо фантастической «Нити времен». Впрочем, здесь (смотри выше) все же проглядывает какая-то сермяга: Валентинов — автор весьма популярный, причем именно как фантаст-альтернативщик. Другое дело, едва ли не каждую его книгу можно смело издавать в любой чисто исторической серии — что только сделает ей (серии) честь. Будут ли интересны читателям фантастики альтернативки, предложенные в «ВИБе» — еще вопрос.

Однако некоторые особенности глубоко мною уважаемого питерского издательства «Амфора» вызывают, мягко говоря, некоторое недоумение.

Оговорюсь: «Амфора» для меня — действительно лучшее в России издательство, специализирующееся на современной прозе. Специализируется оно, собственно, на той самой фантастике, каковую и фантастикой-то называть неудобно. Достаточно назвать Мураками и Турнье, Крусанова и Постнова — золотой фонд мировой литературы. Впрочем, есть у «Амфоры» и чисто фантастические серии, книги в которых подобраны с все тем же безупречным вкусом. Именно здесь впервые в России были изданы «Бессильные мира сего» С. Витицкого.

Едва ли не с момента своего основания «Амфора» зарекомендовала себя как брэнд, гарантирующий качество предлагаемых текстов. Даже скандальные Беломлинская и Кузнецов, даже неоднозначные Лимонов и Проханов — могут вызывать сколь угодно оживленные дискуссии лишь вокруг содержания своих книг — с языком, с мыслью там все бесспорно. Их можно не любить, но нельзя не уважать. Можно не соглашаться — но нельзя отказать в литературности.

А вот наш нескромный герой, давно и надежно укрывшийся под знакомым едва ли не каждому читающему псевдонимом, мне лично не понятен.

В свое время книги Макса Фрая выходили в сугубо фэнтезийной серии издательства «Азбука» — наряду с романами Семеновой, Перумова, Бушкова, Успенского. Собственно, иное было бы странно. Куда еще прикажете отнести цикл историй о юноше, попавшем в иной мир и наделенном в нем недюжинными магическими талантами? Безусловная фэнтези, к тому же юмористическая, своего рода русский Асприн. Языку, да и сюжету тоже, куда как далече до того же Успенского, хотя, безусловно, несравнимо с бессчетным потоком поделок-однодневок. Качественная развлекуха для студентов вузов — ни больше ни меньше. Так, собственно говоря, романы цикла «Лабиринты Ехо» и были восприняты публикой. Мгновенно сложился круг — узкий и страшно далекий от народа, — в котором книги Фрая стали, что называется, культовыми. Явление состоялось. Что ж — поклонники Никитина или Олди образуют не менее монолитные группы. Фэны — персональные, задвинутые на творчестве конкретного писателя, существуют практически у каждого мало-мальски значимого фантаста.

Не тут-то было!

Буквально на рубеже столетий сэр Макс, не меняя в своих писаниях ни строчки, тем не менее кардинально изменил свою литературную ориентацию. Впрочем, особых усилий ему не потребовалось — достаточно оказалось всего только сменить издателя. Отныне и навсегда (навсегда?) произведения Макса Фрая относятся к категории «интеллектуальной» прозы с некоторым фантастическим и едва ли не сакральным оттенком. А вы говорите — Борхес… Пишет, правда, Фрай все меньше, превратившись в своего рода фирменный лейбл, один из торговых знаков «Амфоры». Под этим именем нынче выходят лишь пестренькие антологии да забойные рецензии-аннотации на обложках раскручиваемых издательством авторов.

А серия «Книги Макса Фрая»? Не те, что он (они, она) написал, а те, что заслужили его (или его издателя) высочайшее одобрение? Что ж, если ты фантаст, писатель второго сорта, «презренный жанровик» — будь счастлив, если серьезные дяди, настоящие интеллектуалы, пустили тебя в свою компанию. Гордись и не чирикай, а то не позовут больше. У кого-то словарный запас, интеллект, душа, стиль. У кого-то — статус. Разные весовые категории. Остается уповать лишь на беспощадное и справедливое время, не раз уже раздававшее сестрам по серьгам и проводившее разбор по самому что ни на есть гамбургскому счету.

А потому, что подобная политика ведет к дальнейшему прозябанию российской словесности на обочине мирового литературного процесса. Потому, что, обладая мало-мальским вкусом, невозможно терпеть дифирамбы в адрес пустеньких словоплетов вроде Татьяны Толстой или наивных сетевиков типа Ирины Денежкиной. Потому, что мне чисто по-человечески неприятна сегрегация литературы по жанровому принципу. Потому, что в мире куда больше востребован все же Виктор Пелевин — невзирая на вкусовщину и снобизм капитанов изящной словесности.

Что ж — мухи отдельно, котлеты отдельно.

Я люблю фантастику — и не считаю это чем-то зазорным. Я люблю Гоголя и Олди, Фробениуса и Лукьяненко, Кортасара и Дивова, Мерля и Хаецкую. Всех, обладающих Божьим даром видеть сквозь рубежи нашего маленького мирка — Миры. Способных разглядеть чудо в самом обыденном. Заставляющих взглянуть на обыденное со стороны и умилиться его хрупкости.

Я люблю серьезную умную прозу. Неполный список авторов — в предыдущем абзаце.

Я не люблю модных однодневок с претензией на вечность. Дутых калифов на час, слава которых рождена предвзятостью критиков и нетребовательностью публики. Позвольте на сей раз не называть имен — они и так на слуху.

А еще я не люблю химер — противоестественных чудовищ, сочетающих в себе несовместимое, и неумных снобов, плодящих их на потеху собственных амбиций.

Вот, собственно говоря, и все.