|
 |
|
18 мая 2012 г. |
Контакты
|
Архив журнала |
Книга «С. Витицкого» (то есть Б.Н. Стругацкого) «Бессильные мира сего» вызвала бурные дискуссии сразу после выхода в свет. Уже тогда было совершенно очевидно, что свой урожай премий этот роман соберет. Однако даже среди тех, кто уверенно голосовал за книгу Стругацкого на «Интерпрессконе», как выяснилось, нет единства. Многие попросту поддались магии имени, соврешенно не поняв романа, а то и вовсе не дочитав. Автор публикуемой ниже статьи взял на себя труд не только прочитать книгу Совершенно нет времени Признаюсь: я никогда не думал, что мне, у которого само имя братьев Стругацких вызывало благоговение и трепет, случится — вымолвить
Усыпанные едва ли не всеми существующими в российской фантастике наградами, «Бессильные мира сего» оказались, к моему несказанному удивлению, невосприняты большинством, отдавшим голоса автору, но не книге.
О, как бились братья Стругацкие (и продолжает биться Борис Натанович) за право фантастики не только зваться, но и быть Литературой. Втуне. «Еще драконов! Еще пришельцев!» — продолжает надрываться толпа, во время оно требовавшая огня на городских площадях. Такое чувство, что сама Фантастика посредством демократического большинства своих представителей загоняет себя в пресловутое окололитературное
Нет, их книги продолжают время от времени номинироваться на всевозможнейших конвентах — ожидаемо оказываясь в самом конце рейтингов. Хуже
Милые! Мы обворовываем сами себя, сами редуцируем нашу любимую фантастику до «легкого жанра», мы все — писатели, издатели, критики, фэны. Стоит ли обижаться на гнусный снобизм окружающих?
«Бессильные мира сего» безусловно выпадают из искусственно зауженного формата российской фантастики. Собственно, с нынешней, «облегченной» фантастикой, книгу связывает лишь имя автора, благо псевдоним прозрачен и общеизвестен.
Книга действительно тяжела для развращенного фэнтези восприятия. Признаюсь, я сам прочел ее с изрядным усилием. Обилие имен и прозвищ, рваный ритм повествования, подчеркнутая сухость языка, фрагментарность сюжетных отрывков. Сама интрига романа, лишь обозначенная скупыми мазками…
Спустя несколько месяцев я рискнул ее перечесть.
Уже зная общую канву, уже не путаясь в Резалтинг-форсах и Эль-де-презах.
Шок. Откровение. Катарсис.
Пожалуй, лишь эти слова способны описать последствия этого эксперимента.
Фрагменты складывались с легким щелчком, кажущимся песней истины. Мороз по коже и мурашки по спине. Пиршество библиомана.
И еще — страх. Нутряной, экзистенциальный Ужас, что роковой шаг сделан, что пропасть уже не впереди, а вокруг.
Странно. Почему-то никто, на моей памяти, не приметил очевидной близости романа С. Витицкого с «Белой гвардией» Михаила Булгакова. Между тем, для меня это книги об одном
Булгаков — и едва ли кто-то осмелится это отрицать — описал воистину прекрасных людей. Николенька Турбин и Елена Трауберг, Мышлаевский и Лариосик. Люди, абсолютно не способные к выживанию в условиях всеобщей жестокости. Обреченные. Не могущие, бессильные что-либо изменить. Своим прекраснодушным либерализмом приведшие страну за роковую черту, после которой они уже неуместны. Платящие за это своими и чужими жизнями.
Герои С. Витицкого почти всемогущи. Они — почти боги. Почти. Именно поэтому они — Бессильные мира сего, беззащитные перед заурядным бандитским наездом. Вадим, способный силой желания изменять будущее, капитулирует, приводит к победе на выборах заказанного (простите за двусмысленность) мафией кандидата. О да, он, безусловно, пытается сопротивляться. Сопротивление это выражается в беспомощных попытках к бегству, в пьяных слезах на плечах товарищей, в униженных мольбах о спасении. Сама мысль провести коррекцию, после которой никакой докучливой «братвы» просто не будет, даже не возникает в его светлой голове.
Так же бессильны что-либо сделать и другие «драбанты». Великий Математик, Велмат Матвей, погряз в бессмысленном и бесплодном диссидентстве. Безошибочно чувствующий ложь Полиграф Полиграфович пристроился в детективном агентстве сомнительного рода. Никогда ничего не забывающий Лорд Винчестер остальному миру предпочел безмятежное секретарствование у Сэнсея.
Банальность: человек этический обладает куда меньшими возможностями для достижения цели, чем негодяй. В выборе между всеобщим благом и собственной совестью, этик, безусловно, выбирает совесть. И слава
Именно поэтому интеллигенция, тот самый пресловутый слой, для которого собственная совесть априори стоит выше иных
Сэнсэй в этом смысле ничем не отличается от своих воспитанников. Впрочем, он прекрасно осознает последствия. И все же он обречен. Обречен со всем, что ему дорого, со всеми идеалами, за которые готов платить страшную цену. Но поступить по-другому для него — перестать быть собой. «Нехорошая девочка» будет инициирована. Зло войдет в мир. Сэнсей понимает
Проблематика подобного рода красной нитью проходит сквозь все творчество Стругацких. Именно сознание собственной этической неправоты возвращает в нацистский ад Саула Репнина. Именно совесть вопреки пользе толкает Максима Каммерера на разрушение Центра. Абсолютно этичный Горбовский срывает Комову контакт на Ковчеге, а прорвавшийся сквозь внутренний запрет Сикорски подвергается остракизму.
«— Тогда, Господи, сотри нас с лица земли и создай заново более совершенными… или, еще лучше, оставь нас и дай нам идти своей дорогой.
— Сердце мое полно жалости, — медленно сказал Румата. — Я не могу этого сделать».
Он тоже — бессильный мира сего. И для того, чтобы сделать, ему (как и Сикорски) придется отказаться от жалости.
Шаг в пропасть уже состоялся. Теперь, обреченно балансируя на ее краю, можно сколь угодно сожалеть о содеянном. Поздно. Слишком поздно. Потому, что времени нет совершенно.
Совершенно нет времени.
Аркадий Рух |
