В. Зартайский: Михаил, кого вы считаете своими учителями в книжной графике?

М. Шемякин: На этот вопрос сложно ответить. Одним из моих учителей был замечательный художник Евгений Адольфович Кибрик, создатель таких шедевров, как «Кола Брюньон» и «Тиль Уленшпигель». Когда меня изгнали из СХШ за увлечение Ван Гогом и Грюневальдом, Евгений Адольфович со мной занимался. Кроме того, на мои иллюстрации повлияли и Ганс Гольбейн с его «Плясками смерти», и бессмертный Дюрер, и неизвестные монахи-миниатюристы. В моем «воспаленном мозгу художника» самые разнообразные знания об искусстве книги трансформируются, перерабатываются, и в результате возникает мой собственный взгляд...

В.З.: Когда вы впервые обратились к иллюстрации?

М. Шемякин: Очень и очень давно. Первая моя книга — совместная работа с замечательным человеком и переводчиком Владимиром Васильевым. Я оформлял по его просьбе готовившуюся в издательстве «Художественная литература» книгу «Испанская классическая эпиграмма». Это было подарочное издание, и у нас было очень много проблем с моим именем. Я предупредил Володю: «Ты понимаешь, с кем ты связываешься? Я персона, весьма неугодная властям и художественным кругам». Но он ответил, что хочет, чтобы книгу иллюстрировал именно я. В результате у нас книжка пролежала в издательстве чуть ли не пять лет под запретом, и только благодаря счастливой случайности была запущена в печать. Кстати, «Испанская эпиграмма» получила золотую медаль на книжной выставке в Венеции. Но мне медаль не отдали, а только дали на нее посмотреть. Вторая и последняя книга, которую я оформил в Советском Союзе — «Человек, которого позвало море», биография полярного исследователя Руала Амундсена. В ней я «порезвился» и обрел свободу, используя эскимосские орнаменты и узоры.

Когда я уже жил во Франции, в 1977 году вышел всем известный альманах «Аполлон», для которого я выполнил иллюстрации к произведениям Введенского и Хармса, Бахчиняна, Ровнера и Мамлеева.

В.З.: Ваши иллюстрации к «Преступлению и наказанию» Достоевского были выполнены еще до отъезда на Запад. Вы делали их для книги?

М.Ш.: Как вы понимаете, в то время мне заказать иллюстрации к «Преступлению и наказанию», учитывая мое имя, никто не мог. Но для меня настолько интересно мировоззрение, философия и творчество Достоевского, что я сделал для самого себя серию очень сложных и долгих по исполнению иллюстраций. Перед моим изгнанием я предложил оригиналы в подарок Музею Достоевского в Москве, так как вывозить работы за рубеж госбезопасность запрещала. Эти работы очень понравились сотрудникам, но дирекция музея, опасаясь неприятностей, отказалась их принимать. После возвращения в Россию несколько листов, таинственными путями вывезенных за рубеж, я подарил Музею Достоевского в Петербурге.

В.З.: Михаил, расскажите об истории создания знаменитых иллюстраций к песням вашего друга Владимира Высоцкого.

М.Ш.: Эти иллюстрации были сделаны после его кончины. Я шесть лет работал звукооператором, записывал у себя в мастерской и готовил к изданию песни Володи. Мы очень серьезно подходили к этой работе. Многие песни он перепевал по пять-шесть раз, добиваясь желаемого звучания, и, выходя из мастерской и вытирая пот, говорил: «Я чувствую, что я здесь, в этих записях, — и в этих записях я остаюсь». А потом, когда пришло время, и были собраны деньги для издания семи дисков Высоцкого, одновременно началась работа над трехтомником стихов и песен Володи, и я решил дополнить их небольшим отдельным томиком рисунков. Выбрав наиболее близкие мне по духу произведения, я сделал к ним восемь иллюстраций, первая из которых — «Побег на рывок» — была выполнена как обложка для винилового диска.

В.З.: Известно, что ваши литографии «Чрево Парижа» вдохновили Высоцкого на создание поэмы.

М.Ш.: Я жил в это время в Америке, где у меня проходили выставки, а Володя приехал и остановился у меня. Вдруг ночью у меня в отеле раздался телефонный звонок. Володя сказал: «Я сижу, рассматриваю серию твоих литографий "Чрево Парижа"»… И потом он буквально каждый час меня будил и читал очередную строфу, которую он написал. Так родилась его маленькая поэма «Тушеноши».

В.З.: В серии «Рукописи» петербургского издательства «Вита Нова» готовится к печати сборник стихов и песен Высоцкого с 40 вашими иллюстрациями. Почему вы решили взяться за новые иллюстрации к Высоцкому, что Вами движет?

М.Ш.: Прежде всего это своего рода мой долг перед Володей. В силу обстоятельств никто из художников не знал Володю так близко, как я, и не был с ним в столь тесном творческом контакте. После смерти Высоцкого была выпущена масса иллюстрированных сборников его песен. Подавляющее большинство просто ужасно… И вот замечательное издательство «Вита Нова» приступило к работе над новым сложным проектом — сборником к 25-летию кончины Высоцкого. Я решил принять участие в этом проекте и надеюсь оказаться на нужной высоте, тем более, для такого серьезного издательства, как «Вита Нова», для такого важного для меня издания и для такой крупной фигуры, как Владимир Высоцкий.

В.З.: Одна из самых известных ваших работ в книжной иллюстрации — книга «Возвращение пушкинской «Русалки». Иллюстрации к ней выполнены в необычно камерной, лиричной манере.

М.Ш.: История создания этой книги для меня оказалась довольно мучительной. К работе над ней меня привлек талантливейший человек и прекрасный знаток Пушкина Владимир Рецептер. Он предложил мне сделать иллюстрации к книге для вновь открываемой интереснейшей серии, в которую я был приглашен в качестве редактора и сотрудника. В течение двух лет я под различными предлогами вежливо отказывался. Кончилось тем, что на пороге моего деревенского дома возник Володя Рецептер, и сказал, что не уйдет, пока я не нарисую «Русалку». Была зима. Он болел. Каждый день он приходил, обвязанный кашне, чихая, кашляя. Я сидел, проклиная все на свете, изучал необходимые для работы материалы, и делал иллюстрации. Это была совершенно адская работа. Я делал иллюстрации в ключе, который несколько удивил искусствоведов и людей, которые знают мое творчество, и вот почему. Я высоко ценю Пушкина как блистательного и утонченного рисовальщика. Поэтому, внимательно анализируя его творчество, я решил работать в манере пушкинских рукописей, тем более что в книгу должно было войти факсимиле «Русалки». Некоторые рисунки я скопировал и дополнил, его автопортреты превратились в сирен, нимф и прочее. Через несколько месяцев вся серия была готова, Рецептер взял ее под мышку и улетел. Мне кажется, что мое решение книги получилось довольно удачным, — она пользуется интересом читателей и зрителей. Успешными были и выставки иллюстраций...

В.З.: Вы продолжаете заниматься издательской деятельностью?

М.Ш.: Мало. Я издал книгу петербургского поэта-битника, лирика и философа Михаила Юппа, сделал иллюстрации к сборнику поэта и писателя Валерия Петроченкова. Книгу Дмитрия Бобышева я издал в «Аполлоне», и проиллюстрировал его замечательный цикл стихотворений «Бестиарий».

В.З.: После нашумевших постановок «Щелкунчика» и «Принцессы Пирлипат» в Мариинском театре многие задаются вопросом, появится ли книга Гофмана с вашими иллюстрациями?

М.Ш.: Впервые я обратился к творчеству Гофмана еще в 60-е годы, пытаясь понять и осознать мир одного из моих самых любимых писателей. Тогда я выполнил довольно большую серию станковых листов на тему Гофмана, его мира и его сказок. В основном это были мои вольные фантазии, поскольку я понимал, что они не будут включены в книгу. Сейчас у меня очень много предложений от издателей — оформить любую книгу Гофмана. Но времени не хватает. Правда, я работаю над уникальным изданием — серией литографий к балетам «Принцесса Пирлипат» и «Щелкунчик». И я постоянно продолжаю делать зарисовки к «Гофманиаде». Если Бог даст сил и энергии, я осуществлю свою давнюю мечту — уделить время для оформления нескольких моих любимых произведений Гофмана.