Ю. Зартайская: Елена Михайловна, Вы работали в советское время в государственной «Детской литературе», затем — во вполне коммерческих «Северо-Западе» и «Азбуке», сейчас — снова в государственном «Янтарном сказе». Вы имеете возможность реально сравнить оба книжных потока. Что, действительно, раньше дела в книгоиздании обстояли много лучше, а плохих книжек выпускалось меньше?

Е. Стрельцова: Отнюдь нет. Скажем, в «Детгизе» в советское время было довольно много проходной литературы: идеологически заряженной, пропагандистской, тематически обязательной и так называемой «датской» — к политическим «датам», юбилеям. Но и в этих случаях можно было найти вариант помягче. Если уж требуют про Ленина, можно в план поставить рассказы Зощенко, а если про революцию — откопаем для переиздания книжку «Часы Октября» Л.Савельева (из компании Хармса), довольно яркую и оригинальную по жанру. Впрочем, не всегда удавалось вдохнуть в «обязательные» издания живую струю, живую жизнь. Парадокс в том, что, несмотря на стопятидесятитысячные — нормативные для детских книг — тиражи, все это, независимо от качества, с безумной скоростью расплывалось по России. А рядовому покупателю доставалось в свободной продаже лишь то, что выпускалось миллионными тиражами. Собственно, этим все и объясняется. Сейчас дефицита практически нет, прилавки ломятся, без спешки можно покопаться, сравнить — и плохое стало заметнее.

Ю.З.: Стало быть, утверждение, что «тогда» книги были «лучше» — это иллюзия?

Е.С.: Именно. Хорошее — явление штучное, драгоценное, зато оно остается живым на все времена: Н. Сладков, Р. Погодин, Ю.Коваль не только были, они объективно есть, даже если сейчас мало переиздаются. Они лучше — и тогда и теперь. А посредственного, «заказного», на потребу дня — и прежде издавалось в изобилии. Сколько раз в те времена рассыпали готовые наборы или шли под нож тиражи (и поделом!) из-за внезапно изменившихся указаний сверху или из-за того, что умирал очередной руководитель и сменялась «генеральная линия»! С другой стороны, немало было и добровольцев осветить «заказную» тему. Просто в тех изданиях «плохизм» был скрытый — внешне царили образцовые герои, политкорректные отношения, строго дозированные конфликты, «правильные» идеи, весьма далекие от реальности. Нынешняя литература свободна от идеологических шор, но зачастую свободна и от представлений о законах художественного творчества — все откровенно до клинических подробностей и примитивно до оторопи. И это видно сразу. Мне, однако, кажется, что мудрый Чехов, сказавший: «Нет такой чепухи, которая не нашла бы себе подходящего читателя», дал нам рецепт философского отношения к этому отнюдь не уникальному явлению. К тому же книги, согласитесь, не так назойливы, как эстрадная попса и реклама.

Ю.З.: Можно с этим как-то бороться?

Е.С.: Ну, волевым актом естественный процесс не остановить. И тогда и сейчас многое зависит от отношения издателя к своему делу. К сожалению, часто не только у авторов (ну о каких психологических глубинах личности героя или особенностях речевых характеристик персонажей может идти речь, если романы теперь пишут один за другим и сразу начисто!) нет желания «копать вглубь». Коммерческие, частные издатели тоже норовят по-быстрому надергать отовсюду, скомпилировать — и слепить «свое», чтобы «срубить бабки», выражаясь не по-редакторски, или потешить тщеславие. Лет десять назад частные издатели словно боялись издавать книги с аппаратом, с глубоко продуманной концепцией, профессионально обстоятельные. А уж если решались на серьезного автора и оригинальный проект, то на обложку непременно прилепляли нечто глянцево-фэнтезийное — пусть и не соответствующее содержанию, зато привычное, родное. И как тут за пошлой обложкой читателю было узреть «свою» книгу? Мне кажется, что если явление носит столь массовый характер, то оно отражает происходящее с нами, с нашим обществом. Сейчас картина явно меняется, лучшие из частных издателей кое-чему научились, и эта тенденция обнадеживает.

Ю.З.: В своем стремлении остановить поток пошлости некоторые вполне уважаемые люди договариваются до необходимости цензуры…

Е.С.: Воистину, грабли — наш национальный инструмент, в смысле, любим мы на них наступать. Если помните, Крупская требовала запретить издавать пушкинскую сказку о золотой рыбке, потому что она возбуждает в детях алчность (может, Надежда Константиновна сказку до конца не дочитала?). И Чуковского запрещали — сказки, дескать, забивают голову ребенка вредной чепухой: звери и предметы по-человечьи не разговаривают! И ведь из лучших побуждений запрещали. И критерий у них был самый правильный — научный. Людям кажется, вероятно, что если их допустят к регулированию процессом, то они все изменят. Как заметил гениальный Евгений Шварц, на смену дракону приходит только другой дракон. Борясь с системой, ты проникаешься ею; разрушая, сам обретаешь ее черты. Цензура в централизованном варианте — тот же дракон, и неизвестно, чего он натворит больше.

Ю.З.: Как же ориентироваться в такой ситуации издателю?

Е.С.: Каждый имеет возможность просто не делать того, что ему кажется глупым или вредоносным. Даже если за это хорошо заплатят. Опять же, согласно древней мудрости: делай что должно, и пусть будет что будет. А что должно — каждый определяет для себя сам. И ответ за свой выбор сам держит. Свобода и ответственность — всегда в одном флаконе. Правда, здесь для издателя и редактора существует и другая крайность — издавать только свое любимое, понятное. Но «закрытая система», как известно, не жизнеспособна.

Ю.З.: Что же делать с плохим, которое выпускалось и будет выпускаться? Особенно в детской литературе? Мы же хотим, чтобы наши дети читали хорошие книги. Плохие отбирать? Запирать в шкаф с надписью «Беречь от детей»? Или давать детям возможность читать то, что им нравится, пусть это даже низкопробные комиксы, или вообще позволять отказываться от чтения книг?

Е.С.: Читать, конечно, запретить нельзя, пускать выбор книг на самотек тоже вряд ли правильно, но и развитие вкуса директивными методами невозможно. Поэтому, мне кажется, нужно не запретами действовать и даже не рекомендациями, а больше говорить с детьми, обсуждать героев, учиться анализировать эмоциональные и нравственные ситуации (с логическими они и сами справляются). В общем, увлекать. Ведь литература предлагает читателю множество разных моделей для проживания и заставляет задумываться о себе и о жизни. Остро необходим специальный библиографический журнал, посвященный детскому чтению, где печатались бы обзорные аннотации, велись бы обсуждения книг — новых и старых — не оценочно, а по существу, где дискутировали бы и читатели — здесь бы очень пригодился опыт Областной детской библиотеки, любовно пестующей книгочеев. И не шкаф «Беречь от детей» нам надо устраивать, а учиться БЕРЕЧЬ ДЕТЕЙ. Не ограждать от плохого (его в мире столько — от всего не оградишь!) а сделать ребенка сильнее, создать внутренние ресурсы, позволяющие ему самому справляться с идущим извне «плохим», чтобы даже плохие книги давали положительный опыт. И если мы (родители, учителя, издатели, библиотекари) засеяли то, что нужно в нужном возрасте, тогда даже свои потери ребенок сможет обратить в приобретения.

Ю.З.: Многие — и взрослые, и дети — предпочитают книге фильм. Как, Вы полагаете, соотносятся кино и книга?

Е.С.: Если мы говорим о фильме «по книге», то книга — это исходное, настоящее, хлеб, а фильм, мультик — вторичное, десерт. И потреблять его несравнимо легче, только рот разинуть. Кто ж после сладкого захочет хлеба. Лучше сначала прочитать с ребенком книгу, пусть его воображение поработает, создаст свои образы, это колоссально значимый для становления личности процесс. А через какое-то время можно предложить посмотреть фильм, но непременно вместе! Чтобы потом поговорить, сравнить — так советуют психологи. Тогда ребенок привыкнет думать, а не лопать все без разбору. И позже «плохие» книги не смогут причинить ему вреда. Глядишь, и убережем свое чадо от чтива, от рекламной заразы и вообще дурновкусия. А от сладкого и «прикольного» лучше в нежном возрасте держаться подальше. И здесь опять-таки есть поле для деятельности библиографического журнала. Родители не всегда готовы ответить на вопросы своих детей, поэтому нужно помочь и родителям. Им точно так же не хватает и ориентирующей информации, и умения вербализовать свои внутренние ощущения.

Ю.З.: Не впадаем ли мы в новую иллюзию: мол, если мы расскажем о книжке, то дети у нас сразу зачитают, и все будет хорошо и красиво?

Е.С.: Может, все и не зачитают, но мы сделаем свое дело. Мы должны опосредованно, через родителей, помогать младшеньким, которые пока еще любят не компьютер, а книжку. Тем более, если им дома читали вслух с самого раннего детства.

Ю.З.: Сейчас многие критики, писатели жалуются, что родители покупают только то, что им хорошо знакомо. По-прежнему на прилавках Барто, Михалков, Маршак, Сутеев. А что делать новым, молодым писателям, которые тоже хотят быть прочитанными?

Е.С.: Это проблема. Многие издатели заявки от новых, неизвестных авторов не принимают. Потому что их книги потом не принимают магазины — у них тоже проблемы: места мало, наименований много, на привыкание к новому имени времени не дают. А поддерживать литературный процесс не каждый издатель хочет, потому что он считает свои деньги. Не вижу ничего плохого в том, что родители стараются приобщить детей к своим любимым книжкам, но по собственному опыту знаю, что, когда о новых изданиях рассказываешь за прилавком, родители для общения открыты и советам внимают.

Что же касается молодых авторов… Может быть, не все издатели умеют так хорошо, как «Азбука», раскручивать новые имена, а может, это занятие для более «вегетарианских» времен. Хотя в советское время молодому автору издаться тоже было совсем не просто, но по другим причинам. Кстати, среди наших современников есть ну, оч-чень предприимчивые авторы, которые поладили с рынком. Но, как известно, это вовсе не показатель качества литературы.

Ю.З.: А что является показателем? Есть ли вообще, помимо редакторского чутья, какие-то ощутимые критерии, которыми можно было бы пользоваться при оценке литературы, поступающей на редакторский стол?

Е.С.: Слава Богу, ни эталонов, ни лекал, ни формул. Каждый свободен иметь свою меру, которая меняется в течение жизни, если, конечно, есть стремление к обучению. Замечательный учитель и литературовед Наталья Григорьевна Долинина предлагала школьникам один из признаков, как отличить настоящую литературу. Если произведение можно, условно говоря, пересказать своими словами «без потерь», это, скорее всего, литературная поделка, настоящую литературу не перескажешь. Простой пример: она так его полюбила, что первая призналась, а он ей ответил холодной отповедью и уехал надолго, зато через много лет он так пожалел об этом! Произведение здесь узнать легко, но от него, кроме фабулы, ничего не осталось — разрушен художественный образ. Вот он-то и есть один из главных признаков настоящей литературы. К тому же в посредственной литературе все переживания и чувства героев просто названы, обозначены, а настоящая литература с помощью художественных средств возбуждает эти чувства в душе читателя. Впрочем, все это относится скорее к сфере «науки о литературе». Читатель же всегда выбирает по своему вкусу, а редактор — согласно профессиональной задаче. А задача редактора, как мне кажется, — быть проводником, соединять индивидуальное, единичное творческое (рукопись) с множеством (читателем), но при этом не пропускать откровенное зло. Ведь тот, кто несет идеи зла и разрушения, кто соблазняет злом, и тот, кто потворствует распространению соблазна, понесут неизмеримо большее наказание, чем впавшие в этот соблазн. Конечно, помешать тенденции редактор не в силах, но от соучастия в тиражировании зла — отказаться может.