Дмитрий Померанцев: Андрей, долог ли оказался путь от кабинета ультразвуковой диагностики до стола писателя?

Андрей Плеханов: Смотря что понимать под словом «писатель». Если дать определение писателя как человека, который не только пишет, но и издает свои книжки, то путь оказался достаточно долгим. Начинал я в 1993 году как «полуписатель» — человек, который пишет, но не издается. У меня и цели-то такой не было — издаваться, я просто учился писать. Сначала это был рассказ, затем он плавно перетек в роман. Занял этот процесс около двух лет. Когда книга вышла в 1998 году, она получила приз «Старт» за лучший литературный дебют в области фантастики. Всего у меня с тех пор вышло 9 романов.

Д.П.: А почему именно фантастика? Не детектив, скажем, не психологический роман?

А.П.: Существует устойчивое мнение, что фантастику пишут те, кто не может писать что-то другое, потому что для создания хорошего реалистического романа нужно иметь не только литературный талант, но и солидный жизненный опыт. С другой стороны, мы помним, во сколько лет Шолохов написал «Тихий Дон», а Лермонтов — «Героя нашего времени». И наоборот: статистика показывает, что большая часть людей с богатейшим опытом не написали в своей жизни ни одной книги. Речь в данном случае идет просто о хорошей и плохой литературе. Я стараюсь создавать хорошие книги, а фантастика это или детектив — не так важно. Критерии качества одинаковы для всех литературных направлений.

Д.П.: В свое время научная фантастика отпочковалась от так называемой Большой Литературы. Сегодня многие фантасты стремятся вернуться в лоно «истинной церкви» — взять того же Пелевина. Тебя такая тяга не одолевает? Нет желания заделаться «мейнстримовским» автором?

А.П.: Похоже, я уже заделался таким автором: скоро в издательстве «Азбука» выходит моя повесть «Левый глаз», включенная в состав сборника — не то что «мейнстримовского», а даже немножко элитного. Когда я отправил повесть в издательство, народ там встал на уши и принялся кричать: «Зачем ты пишешь всякие "Слепые пятна", если можешь делать нечто большее?» Забавно такое слышать — я не считаю, что мои фантастические произведения хоть в чем-то хуже нефантастических... Ну а к Большой Литературе я отношусь спокойно — хотя бы потому, что именно ее в основном и читаю. Кроме того, к фантастике сейчас обращаются и мэтры русской литературы — та же Татьяна Толстая со своей «Кысью». В доме Облонских смешалось все давным-давно — с момента появления постмодернизма. Все разговоры о чистой фантастике и чистой литературе не имеют смысла. Когда я пишу, меня интересует не чистота жанра, а совершенно другие вещи: язык, драйв, подача, эмоции. И ориентируюсь я не столько на Хайнлайна, сколько на Квентина Тарантино.

Д.П.: Рассказы и повести, по мнению ряда критиков, удаются тебе лучше, чем романные саги. Нет ли планов выпустить их отдельным изданием?

А.П.: К сожалению, малая проза у современного читателя особым спросом не пользуется. Роман — это забег на длинную дистанцию, где нужно рассчитывать не только свои силы, но и силы читателя, чтобы он до самого конца бежал за тобой и не потерялся где-нибудь на полдороге. Рассказы и повести я пишу по иному принципу, и это, как ни странно, имеет более положительную критику. Сборник, о котором ты говорил, выйдет в издательстве «Эксмо» — вероятно, в следующем году. Правда, тираж у него, скорее всего, будет ниже, чем у романов. Люди любят длинные истории — приключения с продолжением, сериалы. Такова общая нынешняя тенденция.

Д.П.: В твоих произведениях нередко происходит то, что принято называть чудом — события, необъяснимые с точки зрения логики и современной науки. А сам ты веришь в чудеса?

А.П.: По жизни я субъективист — для меня не существует абсолютных истин и не существует четкой реальности, как таковой. Это не значит, что я — оторванный от жизни мечтатель. Наоборот, такой субъективизм помогает процветать в жизни: он позволяет игнорировать многие неприятные мелочи, от которых люди приходят в отчаянье, рвут на себе последние волосы и причитают: «Ну все, жизнь кончена!» На самом деле наша жизнь соткана из иллюзий, и все зависит от того, как их воспринимать. Мои произведения — из того же теста. Я создаю свои иллюзии и предлагаю поверить в них другим людям. А вот в чудеса эзотерического толка — во всяких там зеленых человечков, парапсихологию и оккультизм, как ни странно, не верю совершенно.

Д.П.: Несколько твоих романов непосредственно связаны с Испанией: местом действия, национальностью, языком героев. В чем причина?

А.П.: Мне часто приходится общаться с иностранцами, бывать в других странах, и вот что я заметил: из всех европейцев именно испанцы по своему душевному складу ближе всего к нам, русским. Они открыты, эмоциональны и не боятся проявлять свои чувства. Они добры. Если взять, к примеру, немцев или французов, то это люди сверхрациональные, — они будут улыбаться тебе, но с ними трудно достичь настоящей душевной близости. Я люблю Испанию, у меня там много друзей, и, как мне кажется, я понял испанскую душу.

Д.П.: Твои герои для выражения сильных чувств прибегают к заимствованным — испанским или английским — ругательствам, либо к эвфемизмам. Что это, принципиальная позиция автора или некое подсознательное табу — издержки хорошего воспитания?

А.П.: В моих книжках немало сленга, персонажи порою выражаются грубо и витиевато. Но прямой обсценной лексики я действительно стараюсь избегать. Мне нравится, как с ненормативной лексикой обращается Довлатов, иногда это выходит забавно у Лимонова. Самые крепкие выражения могут быть хороши в контексте, но умение обращаться с ними — особое искусство. Каждое такое слово, если оно употреблено, должно быть огранено как алмаз и вставлено абсолютно точно туда, где его ничем нельзя заменить. Причем желательно, чтобы это было сделано не в агрессивном, а юмористическом ключе. Вот тогда это будет хорошо.

Д.П.: Многие российские фантасты любят населять свои произведения реальными людьми — друзьями, коллегами. Ты не стал исключением: помнится, досталось и мне в одной из сцен романа «Сверхдержава».

А.П.: Фэндом — это сообщество людей, которые пишут, публикуют и читают фантастику. Среда довольно специфическая, в чем-то похожая на рокерскую тусовку, где все друг друга знают, любят и поддерживают. У корпоративных социумов есть свои недостатки, но имеются и явные плюсы. То, о чем ты говоришь — один из плюсов. Это прикол, сродни театральному капустнику. И когда писатели собираются вместе, чтобы выпить и пообщаться, для них это одна из главных тем: что Громов, Лукьяненко, Дивов или тот же Плеханов понанаписали в своих новых книгах и про кого. При этом не принято выставлять реальных людей в том виде, в каком они действительно существуют. Наоборот — нужно как можно сильнее все извратить. Например, в готовящейся к выходу забойной и кислотной книжке Василия Медянина «Коричневое» действует некий отмороженный наркоман-латинос по имени Андрес Плеханда.

Д.П.: У тебя наконец-то появился сотовый телефон…

А.П.: Да, я обзавелся им две недели назад, правда, для этого пришлось пережить небольшую семейную разборку. У моей жены сотовый уже давно, у старшего сына Никиты, которому сейчас 15 лет, — тоже. Они не раз меняли аппараты и агитировали меня подключиться. Но я сопротивлялся: говорил, что сотовый нарушит неприкосновенность моей личной жизни. Это даже переросло в своего рода манифест: в газетных интервью я заявлял, что страдаю телефонофобией и у меня никогда не будет мобильника. Однако недавно у Никиты случился День рождения и он затребовал себе новую модель: цветную полифоническую с фотокамерой. Ну как можно было отказать маленькому ребеночку, который выше меня ростом, в таком милом пустяке? В итоге оказалось, что один телефон — вот этот славный маленький Alcatel'чик — в нашей семье как бы лишний. Но когда я сказал, что заберу его себе, мне пришлось выдержать целый скандал. Мол, ты в газете говоришь, что телефон тебе не нужен, а теперь забираешь его себе, вместо того, чтобы отдать второму ребенку — Даше. Увы, Даша еще такая маленькая, что потеряет его в течение двух дней. Так что я обзавелся сотовым телефоном и с удивлением обнаружил, что это скорее здорово, чем нехорошо.