Ольга Логош: Виктор Николаевич, Вы уже много лет переводите, пишете стихи и прозу. Как Вы начинали? Что стали делать раньше — писать или переводить?

Виктор Андреев: Наверное, чистых переводчиков на свете не существует. К художественному переводу приходят люди, уже обладающие опытом собственного творчества. Я не исключение. Стихи писал с самого детства, а параллельно и прозу, исписывал тетради… Потом, конечно, я все это сжег. Когда вырос, стал ходить в клуб «Дерзание» во Дворце пионеров.

О.Л.: А где Вы учились?

В.А.: В 1966 я поступил на испанское отделение филфака университета и сразу же принялся переводить стихи испанских поэтов. Больше всего я полюбил Антонио Мачадо. На мой взгляд, это самый значительный поэт XX века. Поэт, стоящий в одном ряду с Верленом, может быть, с нашим Пушкиным, с Эдгаром По. Он из тех поэтов, кого переводить практически невозможно, поскольку в их творчестве очень сильна лирическая сторона. Ну, как перевести «Я помню чудное мгновенье…»? Как перевести Верлена с его звукописью? Все потеряется. В общем, сорок лет я им занимаюсь, всегда плотно. Когда я стал переводить испанских поэтов, мне посоветовали пойти в переводческий семинар Эльги Львовны Линецкой, где основными языками были романские. У нас шло обучение и поэтическое сугубо, и переводческое.

О.Л.: Какие книги Вы выпустили как оригинальный автор?

В.А.: Всю жизнь пишу и стихи, и прозу. Для меня главное — сделать что-то для себя, это важнее, чем напечататься. Так что лучшие работы не опубликованы. К примеру, я давно уже подготовил антологию испанской поэзии первой половины XX века. Раньше писал «в стол», с 1998 года начал выпускать свои книги малыми тиражами. Выпустил книги рассказов «Последняя пятница на этой неделе», «Где ты был, Иван?», сборники стихов «Горошина жизни» (1998), «Дальше — тишина» (2003). Если кто-то заинтересуется, могу предложить да хоть целое собрание неизданного.

О.Л.: Как Вы считаете, кто из русских писателей XX века сильнее всего повлиял на развитие литературы?

В.А.: На мой взгляд, наиболее интересными были два прозаика — Михаил Булгаков и Андрей Платонов. У обоих судьба не очень ласковая… Андрей Платонов — гениальный самоучка, он шел своим собственным путем, повторить его невозможно. Я считаю, что выше Платонова в нашей прозе нет. Таких литераторов, как он, на всем земном шаре в XX веке не было. Дело в том, что каждый литератор, даже гениальный, работает со словом готовым. Хоть я и не могу написать, скажем, «Мастера и Маргариту», я могу представить, как Булгаков работал над романом, поскольку он обрабатывал уже готовый материал. А Платонов работал со словом, которое только-только рождается, оно из живота откуда-то прет. На волне революции, когда массы всколыхнулись, он уловил этот миг, когда нарождается новое слово, когда доселе немой человек начинает из себя что-то выплескивать, рождать какую-то речь. Из эмигрантов самый главный, видимо, Набоков. Конечно, Чехов дал нашей новеллистике все. Из поэтов для меня самые значительные и дорогие — Цветаева и Пастернак. Мне кажется, что при других обстоятельствах они могли бы наиболее сильно повлиять на развитие нашей поэзии.

О.Л.: Вы давно переводите испаноязычную поэзию и прозу. А когда Вы напечатали свой первый перевод?

В.А.: В 1969 году в ЛГУ устроили конкурс на лучший перевод стихов Валье-Инклана, я в нем победил, и перевод был напечатан в «Избранном» этого автора. А в 1977-м мои переводы стихов Антонио Мачадо, Хуана Рамона Хименеса и Мигеля Эрнандеса были изданы в «БВЛ», с тех пор все и завертелось. Мне повезло, я начал печататься еще в советское время.

О.Л.: Что из сделанного представляется Вам наиболее важным?

В.А.: Со студенческих лет я полюбил в испаноязычной поэзии двух поэтов, до сих пор готов ими заниматься. Это Антонио Мачадо и Сесар Вальехо из Перу. Это два полюса, судьба у них совершенно разная. По-моему, Вальехо — один из самых крупных поэтов XX века, а в Латинской Америке, у меня нет сомненья, выше его нет. По мускульности стиха, по новациям, по напряженности размышления о жизни и смерти Сесар Вальехо равен Марине Цветаевой. Другой очень значительный поэт, лауреат Нобелевской премии, я над ним тоже много работал, — Хуан Рамон Хименес. И еще в Испании был очень интересный поэт Мигель Эрнандес. Как поэт он проявил себя во время Гражданской войны в Испании, был на стороне республиканцев. Он умер в тюрьме совсем молодым.

О.Л.: Уже много лет не спадает интерес читателей к «магическому реализму». Как Вы думаете, с чем это связано?

В.А.: Сейчас, видимо, наш читатель устал от всего мусора массовой литературы, которым он кормится, его привлекает качественная литературная работа. А ведь хорошие латиноамериканские писатели, будь то Гарсиа Маркес, Кортасар, Астуриас или Карпьентер, подходят к прозаическому произведению как к поэтическому. Они очень тщательно, словечко за словечком, строят свои тексты. Притягивает, конечно, и элемент экзотики. Мало кто был в Латинской Америке, я тоже не был. В-третьих, привлекает сочетание реализма с фантастикой.

О.Л.: Кто из классиков латиноамериканской литературы попадал в Ваше поле зрения?

В.А.: В литературе Латинской Америки сейчас три столпа — Борхес, Кортасар и Гарсиа Маркес. Из них самый молодой — Гарсиа Маркес, он, может, еще что-то напишет. Как прозаик он просто гениальный, не случайно именно со «Ста лет одиночества» начался бум латиноамериканской литературы. Гарсиа Маркес — это такой почвенный, «земляной» писатель, появившийся в Колумбии, которая за последние два века никого не дала литературе. И вдруг вырос огромадный баобаб. И пока он не исчерпает весь чернозем, который накопился, он будет продолжать писать о латиноамериканской действительности, которая на самом-то деле неисчерпаема.

О.Л.: Почему его книги пользуются таким успехом в мире? Благодаря неповторимому языку?

В.А.: Языку, образам, построению сюжета. Как я говорил, он гениальный прозаик. По-моему, три его книги останутся надолго: «Сто лет одиночества», «Осень патриарха» и «Генерал в своем лабиринте».

О.Л.: Вы прокомментировали собрание сочинений Гарсиа Маркеса, выпущенное «Симпозиумом»…

В.А.: Да, вышло шесть томов. Всеволод Багно составлял книги, я готовил к публикации, что-то переводил, делал комментарии.

О.Л.: Вы перевели немало стихов и новелл Борхеса и Кортасара. Что Вы думаете об их творчестве?

В.А.: Борхес — показатель интеллекта, схематичности в литературе. Он работает как поэт, пишет предельно сжатую прозу, которую можно растянуть как пружину. В три странички рассказа впихивает столько, сколько другой — в роман.

А Кортасар для меня — писатель номер один. Он был образован замечательно. Искренне чувствовал, и чувства свои вкладывал в произведения. Всегда наблюдал, что происходит и в аргентинской, и в европейской литературе, и перерабатывал все новое по-своему. Наконец, Кортасар умел работать во всех жанрах. Написал гениальный роман «Игра в классики», потрясающие рассказы, а еще драмы, эссе. Всю жизнь писал для себя стихи, а когда сразу после его смерти вышла книга «Только сумерки», оказалось, что он был прекрасным стихотворцем. Тогда же в архиве Кортасара нашли два неплохих романа, книгу рассказов, две драмы, несколько книг эссе и еще талмудище о творчестве Китса. То есть человек оставил полное собрание сочинений в архиве — почти столько же, сколько успел издать.

О.Л.: Сложно ли переводить тексты Кортасара?

В.А.: Как и любой писатель, Кортасар безумно не любил штампа, готового слова, все время придумывал какие-то неологизмы. Кстати, он очень высоко ценил Сесара Вальехо и нашего Маяковского, они как раз играли в слова. Для Кортасара литература, да и любое творчество, — это, прежде всего, игра. Кажется, Кортасар знал законы или интуитивно чувствовал, что можно себе позволить сделать с языком, а что нельзя. Поверхностно его переводить легко, а начнешь вчитываться — загадки на загадках. До 37 лет он жил в Буэнос-Айресе, это город многонациональный, где все намешано, как у нас в Одессе. Там тоже свой особый говор — лунфардо, в каждом районе — свой жаргон. Так что для языковых экспериментов Кортасара была основа: на примере лунфардо он видел, как можно из испанского сделать несколько иной вариант языка. Лингвистически он был очень образованным, да и просто чутким человеком, благодаря чему смог создать свой неповторимый язык, свой кортасаровско-аргентинский вариант испанского языка.

О.Л.: Как вы думаете, кого из достойных внимания писателей Латинской Америки у нас знают плохо или не знают вовсе?

В.А.: Получилась нехорошая картина: все издатели просят Кортасара, Борхеса и Гарсиа Маркеса. На мой взгляд, не меньшего уровня — кубинец Алехо Карпьентер. Он поддержал кубинскую революцию, в советское время его печатали, а теперь издатели смотрят на него косо. Та же ситуация — с гватемальцем Астуриасом. Это необыкновенный писатель, у него есть просто шедевры. В 1967 году он получил Нобелевскую премию. Еще есть мексиканский писатель Хуан Рульфо, чрезвычайно интересный, в своих текстах соединяющий реалистическое с фантастическим. Другому мексиканцу, Хуану Хосе Арреоле, в короткой прозе равных просто нет.

О.Л.: К счастью, недавно «Азбука» выпустила сборники «Поэзия магов» и «Рассказы магов», в них можно найти тексты этих писателей. Вы составляли эти книги, расскажите, как они создавались? Чья была идея?

В.А.: Честно скажу, не моя. Маргарита Былинкина из Москвы предложила «Азбуке» издать «Романы магов», собрала материал. Книга получила большой резонанс. Поскольку с Москвой работать довольно трудно, мне предложили составить сборник «Повести магов». Выпустили книгу, и после успеха решили сделать целую серию. Тогда я предложил составить сборник рассказов, кстати, в мировой литературе таких антологий еще не было. После «Рассказов магов» я по наглости предложил выпустить и стихи. «Поэзия магов» для меня — самая любимая книга, она почти вся сделана на неизвестном материале. Стихи переводили петербургские литераторы, к слову сказать, многие переводы сделаны специально для этого издания. Я отобрал 500 стихов, в том числе перевод Бродского. Хотел закончить книгу переводом нобелевского лауреата, однако в последний момент это стихотворение выкинули.

О.Л.: Над чем сейчас работаете? Что хотелось бы сделать?

В.А.: Сейчас работы у меня очень много. Готовлю академическое собрание стихов Антонио Мачадо в «Литературных памятниках». Для них же перевожу пьесу Сервантеса. Еще составляю двуязычные издания стихотворений Кортасара, Гарсиа Лорки и Борхеса, они выйдут в серии «Азбука-Классика». Недавно отдал в «Симпозиум» книгу рассказов об Африке, в которой прожил два года. Ее рабочее название — «Сны белой обезьяны».

В некоем селе ламанчском не так давно жил-был один из тех идальго, коими поистине должен гордиться род человеческий.

Небо, случай и судьба благоприятствовали мне встретиться с ним — и вот при каковых обстоятельствах.

Проезжая в карете мимо вышеупомянутого села, я увидела тощего человека, сидящего на камне подле ветряной мельницы и со слезами на глазах распевающего следующие стихи:

Не стану скрывать: странный этот человек вызвал во мне удивление, жалость и сочувствие.

Смущенная душой, поехала я дале и вскоре повстречалась с крестьянином, коего, как я узнала позднее, звали Санчо. Я велела остановить карету и спросила поселянина: не знает ли он только что виденного мною тощего и печального человека?

— О, сеньора! — воскликнул крестьянин, пылко прижимая руку к груди. — Кому, как не мне, и знать-то его?! Спросите у нас в деревне кого угодно — всякий подтвердит, что лучше меня никто его в целом мире не знает! И если у вас есть желание выслушать меня, я с превеликой радостью вам его историю. Только не посетуйте: рассказ мой будет долгим. Но уверяю вас, ваша милость: если вы посчитаете за нужное выслушать мой рассказ, то не потеряете время даром и не станете досадывать на меня. — И круглое лицо простодушного поселянина расплылось в улыбке.

Любопытство взяло верх над всеми моими чувствами и доводами рассудка — я поселилась в ближайшем селении под видом деревенской девушки и под именем Альдонса. Признаюсь с удовольствием: я так хорошо сыграла свою роль, что впоследствии мне самой не раз доводилось слышать: «Дульсинея Тобосская была, говорят, великою мастерицею солить свинину и в рассуждении сего не имела себе равных во всей Ламанче».

Чем более узнавала я историю печального героя своего, тем более жалость к нему, поселившаяся в моем сердце в первые минуты встречи с ним, вытеснялась восхищением и восторгом. Скажу больше: вскоре я была влюблена в него. Но я — увы! — ни разу не решилась открыть ему свое сердце. Я позволяла себе только изредка и издалека с обожанием созерцать властителя моей души; он так никогда и не узнал о той любви, каковую возжег он во мне. Любовь моя к вечно печальному рыцарю была и останется навсегда неразделенной и безымянной. Но так распорядилась судьба, и не мне противиться ей, я могу лишь смиренно принять ее, как не заслуженный мною дар.

Возможно, многим в округе герой мой казался нелепым, но я видела его иным. А что может быть истиннее образа, воссозданного любовью?!

Наконец, в этом же селении я повстречала одного бедного сборщика податей, бывшего солдата, что сражался при Лепанто, и свела с ним знакомство. Он был великий охотник до рыцарских романов, сам в часы досуга склонялся с пером над листом бумаги, — в чем признался мне со смущением, поскольку был одноруким.

Сборщик податей был нищим и гордым. Но найдется ли на свете хоть один человек, лишенный тщеславия? Я уговорила сего бедолагу, дабы он — к вящей славе своей правой руки — выпустил в свет мою повесть под своим именем. Пусть обстоятельство сие не смущает тебя, читатель. Я поступила так, движимая только одним: иначе род людской будет лишен навеки развлечения и удовольствия, каковые повесть моя может доставить всякому, кто познал в этом мире безрассудство любви и отваги.

Да будешь ты, любезный читатель, вознагражден так, как была вознаграждена я!