Владимир Ларионов: Маша, ты по образованию биолог, защитила кандидатскую диссертацию по биологии моря. Как вышло, что ты стала профессиональным литератором?

Мария Галина: Наверное, любой ответ будет до какой-то степени ложью. Но если коротко, то в советское время профессия научного сотрудника могла обеспечить хоть какую-то свободу и независимость. В том числе и свободу передвижения — командировки, экспедиции. К физике и математике душа не лежала, к химии тоже, а биология вроде самое то. Обычно человек идет в биологию потому, что любит животных, потом выясняется, что биологи не столько их любят, сколько режут. Я тоже в этом замешана. Ассистировала при совершенно никому не нужных опытах, проводимых просто для отчета, для отмазки… Это одна из тех вещей, которые я себе не прощу никогда. Отчасти поэтому пошла в гидробиологию, — казалось, рыб можно не жалеть. Но рыб тоже было жалко. В какой-то момент стало тошно, скучно… Я забрала трудовую книжку и ушла. Сразу, как Союз развалился, и уже не нужно было где-то числиться. Хотя и экспедиции были интересные, и всякие экзотические места…

Это одна из правд. Другая, наверное, все же в том, что я лучший писатель, чем биолог. Человек предпочитает заниматься при прочих равных тем, что у него лучше получается.

В.Л.: Каким был твой литературный дебют? Первая публикация, первая книжка?

М.Г.: У меня вообще все не как у людей. Первая публикация стихов прошла очень давно, в конце 70-х, в многотиражке «Антарктика», обслуживающей китобойную флотилию «Слава», приписанную к Одессе. В многотиражке работала Сонечка Кобринская, большая любительница поэзии, она там печатала своих любимых одесских поэтов.

В 1993 вышли две книги стихов, за одну мне заплатили гонорар, огромный по тем временам — полторы тыщи рублей, а зарплата у меня была 120. И я сразу захотела бросить работу и жить на гонорары. Но тут грянула инфляция. Гонорар испарился как сухой лед — бесследно. В 1991, кажется, году была первая — и последняя — публикация стихов в «Юности», потом очень скоро этот журнал тоже превратился в ничто...

Первые мои романы под псевдонимом Голицын вышли в 1996 году. А повести под своей фамилией — в 2000-м, все четыре сразу. В разных местах. И те, что были написаны семь лет назад, и три, и два года назад, причем в приличных журналах — в «Волге», в «Неве», в «Крещатике»… Еще у меня была популярная книжка про животных… Так что первых книжек у меня много.

В.Л.: Любопытно, как тебе удается сочетать работу литературного критика и прозаика?

М.Г.: С огромным трудом. Не потому, что эти занятия отнимают друг у друга время, хотя и это есть, а потому, что здесь замешаны разные схемы человеческих отношений. Как критик ты подкусываешь тех, с кем дружишь как писатель. Сама по себе критика — дело вполне естественное для любого читающего человека. Прочел что-то, появилось какое-то мнение, высказал его — какая разница, всему свету или группе товарищей? Критика всегда пристрастна, поэтому руки до какой-то степени развязаны. Но если ты еще и сама сочиняешь, то надо, по крайней мере, стараться, чтобы тебя не могли упрекнуть в том, в чем ты, как критик, упрекаешь других. А то нечестно выходит. И стыдно.

В.Л.: Ты пишешь замечательные стихи, фантастику, современную реалистическую прозу. К чему больше лежит душа?

М.Г.: Я не делаю различий между современной прозой и фантастикой. Жизнь сама по себе фантастична, потому и реалистическая проза тоже вполне фантастична. В любом случае выдумываешь — поступки героев, мотивы, реплики, сюжетные повороты… Я написала цикл вполне бытовых рассказов — «Курортная зона» — про Одессу, мой родной город, но там есть и элементы фантастики… Кажется, кто-то из персонажей Бабеля говорил: «Немного чуда, и человеку уже легче жить на свете». Без чуда, без тайны и жизнь скучна, и литература. Даже у такого реалистического писателя, как Чехов, и то был свой «Черный монах»…

А вот стихи пишутся совершенно другим участком мозга, они как бы и не пересекаются с прозой… Совсем другой род деятельности.

В.Л.: Ты занимаешься переводами. Поделись опытом, на что нужно обращать особенное внимание переводчику?

М.Г.: Лично я самоучка. Потому свои правила выработала сама. Первое и главное — из всех вариантов фразы выбирай тот, что короче. Самый короткий, скорее всего, будет самым лучшим. Второе — у каждого, даже самого плохонького писателя есть свой ритм. Поймаешь его — сможешь дышать ему в затылок, думать как он, даже те моменты, которые вроде бы непонятны, начинаешь угадывать… Остальное известно — не стесняйтесь лезть в словарь, избегайте «ложных друзей переводчика». Пример из близкого языка — украинского. По-украински сирень — бузок. А ее часто переводят, как «бузина». По созвучию.

В.Л.: Знаю, что ты комментировала первоиздание «Жизни животных» (что, кстати, означает термин «первоиздание»?) Брема. Что-нибудь об этой работе.

М.Г.: Книга эта должна вот-вот выйти — огромная была работа.

«Первоиздание» — это просто перепечатка первого русского сокращенного издания Брема. Его многотомники еще до революции урезали до пяти, трех, двух томов… Урезали следующим печальным образом — выкидывали все байки о животных, местные легенды, которые он собирал, забавные случаи, а оставляли систематику, краткие сведения по биологии… Но ведь именно систематика с тех пор изменилась радикально, а с биологией вообще жуткие вещи произошли — Брем описывает, скажем, чудовищные, огромные стада антилоп, которые волнами катятся по африканским равнинам, до океана, и тонут, потому что сзади напирают другие такие же стада… А теперь эти антилопы все в Красной Книге. Вот это мы с моей приятельницей-зоологом и комментировали — где старую систематику сменила новая, где вид вымер, где просто животное «оболгано ни за что», названо глупым, или свирепым. С тех пор ученые поняли, что такие «человеческие» критерии не применимы к животным… А есть там душераздирающие описания — охоты, например, — такие бессмысленные по своей жестокости вещи, от которых у любого гринписовца сердце на месте разорвалось бы…

В.Л.: НФ, фэнтези лежат в русле твоих интересов. Ты следишь за процессами в этой области, сама пишешь. Что скажешь о современном состоянии фантастики?

М.Г.: Нормальное состояние. Сейчас в фантастике работает очень много писателей по-настоящему высокого уровня, наверное, больше, чем было в советское время. Да, нынешняя «фантастическая» среда не породила такого явного лидера, каким были Стругацкие, но, может, это и хорошо — единоличный лидер все-таки подавляет. Кажется, что существует лишь он один, а потом уж — все остальные. Сейчас много ярких имен, и никто не подражает друг другу, не забивает друг друга…Я не говорю о потоке, наполнителе, контексте — но ведь его и раньше никто в расчет не брал. Хотя раньше контекста, конечно, было меньше. Так и хороших вещей было меньше…

В.Л.: Какая фантастика тебе нравится? Женщина-фантаст в наше время не есть редкое исключение, но, все-таки, фантастику пишут и читают, в основном, мужчины. Как Мария Галина пришла в фантастику? Что-то в детстве прочитала особенное? Какое фантастическое произведение нравилось в детстве? Вот я, например, в 6 лет прочитал в «Пионерской правде» «Гриаду» Колпакова и «попал». Стругацких, Уэллса и прочих открыл для себя чуточку позже. А ты?

М.Г.: Ой, это ужасно смешно. Я лет в семь или девять прочла Георгия Мартынова — «Каллисто» и «Каллистяне». Позже — его же «Звездоплаватели». И меня просто сшибло. Тем, что могут произойти вот такие вещи — прилететь инопланетяне, братья по разуму, такие хорошие… Как раз сегодня ни с того ни с сего вспомнила об этом романе, поскольку ездила за город, под Москву, где по сюжету все и началось; это же цирк — профессор Куприянов на даче вышел утром за калитку, поглядел на синее небо и в синем утреннем небе заметил серебристую точку. И сразу понял, что это что-то не то… Потом соседи подошли, толпа сбежалась… А ведь попробуйте заметить в утреннем небе серебристую точку до того, как ее еще раньше, ночью, заметили телескопы — и профессиональные, большие, и астрономов-любителей. Но тогда это воспринималось совершенно некритично. А Стругацкие попадали мне в том порядке, в каком выходили их книги — с «Шести спичек»… Так что они росли вместе со мной, можно так сказать. Или наоборот…

В.Л.: Да, я тоже взрослел с произведениями братьев Стругацких. А у Мартынова, кроме того, что ты назвала, подростком очень любил романы «Спираль времени» и «Гость из бездны»…

М.Г.: Была еще книга Леонида Оношко «На оранжевой планете» — про полет на Венеру, довольно бесхитростная, но почему-то сердце замирало — ужасы, тайны, цветы-людоеды, ящеры…. Людей ведь к литературе подталкивают далеко не шедевры, — шедевры они начинают ценить, когда наработают какой-то опыт чтения. Подталкивает что-то усредненное, но увлекательное.

В.Л.: Нередко главные герои твоих произведений — аутсайдеры, более чем заурядные индивидуумы, попавшие в необычные обстоятельства. Тебя привлекает исследование поведения обыкновенного человека в экстремальных ситуациях?

М.Г.: Я думаю, что обычный человек интересней супермена. Супермен всегда действует однозначно. Обычный же человек по слабости своей уклоняется, сомневается, ошибается. Значит, и писать интереснее про такого — он всегда может удивить автора. А, следовательно, и читателя. Да и мы все не супермены, лично мне слабые герои как-то ближе. Хватит с нас сильных… Не люблю ни Рахметова, ни Базарова, ни горьковских романтических маргиналов. Вдобавок ко всему, они еще и инафантильны. Безответственны. По-моему, нет ничего прекрасней и интересней, чем обычный человек. И страшнее.

В.Л.: Несколько слов о недавно вышедшем в «Эксмо» романе «Глядящие из темноты». Почему на обложке твоего романа стоит имя Максим Голицын?

М.Г.: У этого романа очень несчастливая судьба. Он написан лет шесть назад, под дефолт издательство от него отказалось, потом он попал в «Махаон», но серия начала агонизировать, потом — еще в одно издательство, где серия тоже закрылась, хотя уже и обложка была готова. И когда Олди, мои терпеливые литагенты, написали мне, что есть возможность пропихнуть его в «Эксмо», но отдел маркетинга хочет мужчину, я подняла мой старый псевдоним. Рукописи должны печататься, а то они тянут автора вниз... Потом, мы как раз ремонт затеяли, деньги были не лишними. Они никогда не лишние. Самое смешное, что я каждый раз получала за него аванс. И каждый раз этот роман назывался по-другому. Каждое издательство его переименовывало. Последний вариант не самый худший, хотя у нас нынче все что-то высматривают в темноте: и Лукьяненко («Ночной дозор») и Олег Дивов («Ночной смотрящий»).

В.Л.: Выходит, один из главных персонажей романа этнограф Леонард Калганов это не есть прозрачный намек на фантаста Леонида Каганова? Шесть лет назад писателя Каганова еще никто не знал…

М.Г.: Как ни странно, это действительно совпадение. Леонида Каганова я в то время и вправду не знала. Зато когда-то давным-давно была знакома с Леней Колгановым, поэтом. Непечатный такой поэт. Говорят, он сейчас живет в Израиле. Понадобилось назвать главного героя, и я просто чуть-чуть подправила имя Лени, потому что оно мне показалось звучным. Вообще-то тот Леня на героя нисколько не похож… А с Леонидом Кагановым пришлось объясняться на «Росконе» — через пять лет после того, как роман был написан, и его фрагменты появились в сети и в печати. По-моему, Лео на меня не обиделся.

В.Л.: Расскажи о своей работе в качестве главного редактора московского журнала «Библиоглобус».

М.Г.: Тут мало что можно сказать. Журнал маленький, отслеживает книжные новинки. Большую часть его занимает библиография. Небольшой раздел развернутых рецензий. Соответственно и начальник я маленький. Зато демократичный. Вообще, начальником быть приятно, но надо мной еще один начальник, а над ним — еще. Все равно полной независимости нет.

В.Л.: О чем твой новый роман «Гиви и Шендерович», который только что вышел в издательстве «Мосты культуры» (Москва)/ «Гешарим» (Иерусалим»)?

М.Г.: Он очень веселый и путаный, про приключения двух челноков-растяп, которые из Одессы отправились в Турцию, чтобы закупить партию воздушных шариков. В результате они оказались втянуты в совершенно мистическую историю, где главную интригу закручивает падший ангел Азаил (он же — Азазель). Там много чего наворочено, в частности, всякие апокрифические истории про царя Соломона и Александра Македонского. Как ни странно, фигура Александра Македонского до сих пор отбрасывает огромную величественную тень на весь Ближний Восток — и мусульманский, и иудейский. Я просто взяла множество преданий — о книге Рагуила, о Енохе и его общении с ангелами, о потопе, о престоле царя Соломона, о его перстне, о том, что Александр Македонский дошел до райских врат, но вынужден был повернуть обратно, о Гоге и Магоге, о запретном городе Ираме, о грядущем конце света, что-то додумала, что-то переписала чуть иначе, — и объединила их в одну историю — с началом и концом. Получилось относительно связно и довольно забавно.

В.Л.: Твои планы?

М.Г.: Когда-нибудь — написать что-нибудь избыточное и пышное, как восточный ковер. При этом чисто фантастическое, жесткую НФ. А пока — пристроить новую повесть. Она тоже очень смешная. Про страшные последствия ролевых игр по Толкиену.