Как всегда у Кундеры, в романе возникает цепная реакция смыслов: в своих размышлениях об эмиграции автор обращается и к истории Чехии, и к мифу об Одиссее, и к этимологии слов, обозначающих ностальгию в разных языках, и к драматической судьбе одного знаменитого эмигранта, композитора Арнольда Шенберга.

Главные герои романа, Йозеф и Ирена, в свое время уехали из Чехословакии и долгие годы жили вдали от дома — он в Дании, она в Париже. Казалось бы, их связывает только одно обстоятельство — эмиграция, но есть и другое: в ранней молодости они видели друг друга в одном из пражских кафе, и «история их любви оборвалась прежде, чем началась».

Надо сказать, герои не особенно стремятся в Чехию. Ирена в кои-то веки обрела финансовое благополучие в Париже (до этого она много лет перебивалась с хлеба на квас), а Йозефа удерживают в Дании воспоминания о недавно умершей жене. Ирену «возвращают» почти насильно: подруга-француженка буквально требует, чтобы та ехала на родину («У вас там революция!»), а состоятельный друг Ирены, пожилой швед Густав, даже специально открывает в Праге офис, чтобы чаще там бывать. Йозефа на родину влечет долг: повидаться с братом, посетить могилы родных, похороненных без его участия.

Ирене и Йозефу приходится до дна испить «чашу возвращения». На родине все настолько изменилось, что они почти ничего не узнают. Родственники, друзья встречают упреками (вы, мол, уехали, а мы тут страдали) и почти не интересуются их жизнью. В этом плане показателен такой эпизод: Ирена приглашает подруг в ресторан, чтобы отпраздновать возвращение, и заказывает прекрасное французское вино, а те демонстративно отказываются от него, предпочитая пиво. А Йозеф узнает о том, что брат втихомолку приватизировал «отчий дом», даже не поставив его в известность.

В этой ситуации опорой для героев становятся их воспоминания. Тяготы возвращения толкают их в объятия друг другу, и они впервые за годы переживают минуты подлинной близости. Однако вскоре становится ясно, что Йозеф не помнит их давней встречи и воспринимает Ирену как случайную знакомую. К тому же, словно в классической комедии, в параллель к паре «романтических любовников» возникают «комические любовники»: пока Ирена отсутствует, ее мать соблазняет Густава. Женщина простая, чуждая рефлексии и влекомая только инстинктами, она не видит ничего страшного в том, чтобы переспать с любовником дочери. А Густав неожиданно для себя понимает, что и для него такая связь весьма желанна. «Это с ней, с матерью, они составляют пару, приятно банальную, естественную, достойную, пару спокойных пожилых людей».

Мать — очень важный для этого романа образ. Мы так и не узнаем ее имени, и она воспринимается скорее как некий собирательный образ, как воплощение материнства, причем в его воинствующей, диктаторской ипостаси. Эта мать не только ничем не жертвует во имя дочери, но и отнимает у нее мужчин. Она как богиня плодородия, как муравьиная матка, за которой закреплена функция размножения, агрессивная самка, отодвинувшая дочь на второй план. Возможны и другие трактовки этого фрейдистского образа: это и родина, оттолкнувшая своих детей, и старая партийная номенклатура, готовая хоть сейчас подкрасить глазки и ринуться в бой с рефлексирующей интеллигенцией.

«Неведение» — возможно, самый безысходный роман Кундеры. Он об иллюзорности любви, об относительности понятия «родина», о неравенстве в человеческих отношениях, об избирательности памяти. О невозможности счастья.