Итак, один молодой житель Тасмании, который кормится тем, что сбывает туристам фальшивый антиквариат, находит в лавке старьевщика загадочную «Книгу рыб», написанную и проиллюстрированную неким Вильямом Гоулдом, художником и вором, отбывавшим пожизненное заключение в колонии Сара-Айленд в 1830-е годы. Книга представляет собой собранные вместе обрывки бумаги, мешковины, кожи, на которых запечатлены рыбы и люди, а сверху все исписано текстом, причем в качестве чернил иногда использовалась даже кровь. Картинки Гоулд рисовал по заказу начальника колонии, а дневник вел уже для себя. Новый хозяин книги убежден в ее подлинности, но специалисты отказываются ему верить. И тогда мы, читатели, получаем доступ к этому таинственному документу.

Сначала повествование Вилли Гоулда вполне реалистично, хотя и отличается чрезмерным натурализмом. Но ничего не поделаешь: жестокость была главным законом каторги, и начальству ничего не стоило посадить строптивого каторжника в камеру, время от времени заполнявшуюся водой почти до потолка. Однако с каждой страницей ужасы и зверства множатся, читатель начинает путаться в персонажах, и уже непонятно, что здесь правда, а что бред безумца. Гоулд считает, что превратился в рыбу, не выдержав бремени человеческого бытия, но, может, он просто утонул при попытке к бегству? Существовали ли описанные им персонажи, или все это лишь химеры его сознания? Наконец, не является ли «Книга рыб» очередной подделкой?

При желании на эти вопросы можно ответить, а можно и оставить их без ответа. Главное здесь другое — то, что самых страшных чудовищ порождает даже не сон разума, а бодрствование разума, служащего злу. И самое чудовищное, что злу в колонии Сара-Айленд служило не только начальство, но и многие каторжники, а значит, и ответственность ложится на всех. Вот об этом и нужно помнить. И говорить.

«Все, что есть неправильного и неправедного в нашей стране, уходит корнями во времена, описанные в моей повести... Нет ничего проще, чем отказаться от памяти, и нет ничего трудней, чем хранить ее... Ныне все островитяне готовы забыть, что творилось здесь сто с лишним лет назад, а когда им это с легкостью удается, начинают фантазировать, сочинять прошлое заново...»

Не правда ли, возникает впечатление, что речь идет не об австралийских событиях девятнадцатого века, а о российских — двадцатого? Уж чего-чего, а «отказываться от памяти» и «сочинять прошлое заново» нам не впервой.