Зачатый во время группового изнасилования (отец, единый в трех лицах!), мальчик растет, лишенный, при живой матери, самой обычной женской ласки: ««Не трогай меня!» — один из лейтмотивов моего детства». Разумеется, он жаждет любви, прежде всего любви телесной, тепла и приятия. Замечателен эпизод, описывающий первое пробуждение желания, — сон о копошащемся в паху зверьке, смех злого мальчишки, звучащий во сне, метель за окнами барака, где герой, семилетний отрок, уложен на ночь в постель рядом с девочкой, дальней родственницей соседки. Тягостное чувство, вызванное сном, растворяется в почти невинном прикосновении к спящей девочке: «...все это было пределом моей мечты о любви и общении, выходом из одиночества моего внутреннего существования вовне, где для этого, оказывается, требовался другой человек».

Второй раз метель врывается в его жизнь, вернее, он, подросток, извергается в ее снежную стихию из убогого домашнего тепла, как из материнского лона. Мальчик, оказавшийся невольным свидетелем совокупления взрослых, потрясен увиденным и услышанным. В отчаянии он отдается снежной стихии и, став ее частью, получает некое безблагодатное крещение. Он делает открытие (или переживает откровение): «...и я размышлял, что вот если хочешь жить, как хлопья, то есть в семье, в объединении, то для этого ты должен чем-то пожертвовать, какой-то частью себя самого... Но ты можешь быть и один, как снежинка, и ни с кем не объединяться. Только тогда ты не будешь иметь должного веса, тяжести, и тебя будет носить туда-сюда по воле ветра и других стихий». Домой он возвращается иным — спокойным и безразличным. Ему кажется, что метель вылечила его. Однако он приобрел смертельный недуг: стремление к совершенству.

Путь к совершенству (завершению = смерти) — путь скользкий и опасный. Первый же сексуальный опыт заканчивается трагедией. Два подростка насилуют и случайно убивают соседку. Изначально, впрочем, совокупление не было насильственным, женщина крепко спала, и сомнительное приключение вполне могло принять иной оборот: «...еще были ее груди... возбудившие мое мальчишеское естество... полные какой-то узнаваемой натальной неги... словно из них мне, мальчику, теряющему невинность, рождающемуся мужчине, должно было брызнуть млеко тепла, добра и спасения...». Но по воле рока (в этот момент явственно слышен античный хор) женщина пробуждается, и... снова — отторжение, изгнание из еще не обретенного, а только обещанного рая. И тут, поддавшись гневу и проявив злую волю, герой находит путь к наслаждению через насилие: «... в ее судорогах мне почудился какой-то другой ритм, не совсем сопричастный моему, как будто кроме меня она отдавалась еще кому-то... сильному и матерому, прекрасно знающему, как ломать и уламывать». По сути, подросток обручается со смертью. «Именно тогда у лона мертвой Любы, случайно задушенной нами, я испытал новое чувство, которое позднее не раз пытался определить для самого себя. Секс, переходящий в смерть... Неизбежная связь одного с другим. Оргазм как умирание для рождения вновьraquo;. Все так — триада секса, смерти и возрождения играет главную роль в различных ритуалах перехода и посвящения, в обрядах экстатических культов и храмовых мистерий. После тайных похорон мальчик, вспомнив когда-то подаренную ему покойной конфету, тихо говорит: «Спасибо, Люба». Эту запоздалую благодарность (у меня по прочтении этого эпизода мурашки побежали по коже), наверное, можно понять и так — спасибо, мол, тебе, Люба (убиенная Любовь), за то, что своей нелепой смертью ты дала мне возможность пережить небывалый чувственный опыт, превосходящий человеческое разумение.

Герой осваивает профессию массажиста — в неутолимой жажде совершенства он постигает тайны человеческого тела, учится понимать его древний язык. Он хочет стать сверхчеловеком, «переступить через порог тайны, отделяющей простого смертного от непростого...».

Но снова в игру вступают «роковые» обстоятельства, совершаются новые убийства. На самом деле необходимости убивать нет, у человека всегда есть выбор. Но он хочет убивать. Вопреки Канту, герой утверждает: «...а я вам говорю, что человеку изначально присущ инстинкт насильника и палача».

Жажда совершенства не дает ему покоя, он ждет Любви, ждет встречи с идеальной (со «своей») женщиной. И она является ему, женщина по имени Таласса (греч. — море). Море — символ бессознательного, символ матери, символ смерти. Соединяясь с ней, он, кажется, обретает искомое (чтобы стать как одно целое, нужна любовь или смерть).

Куда же приводит нас смертельная жажда совершенства, обратной стороной которого для каждого, верующего или неверующего, обитателя постхристианского пространства является чувство вины. Оно, это чувство, как червь, точит самые сладкие плоды бытия.

Спасибо автору за то, что он откровенно говорит о сокровенном, пытаясь приподнять завесу великой тайны, у которой два имени: Эрос и Танатос. Любовь и Смерть.