Вместе с тем круг поклонников у этого автора всегда был, есть и будет, и одна из причин тут — искренность. Мыслитель Чоран — не философ-систематик, он не создает грандиозных философских конструкций, призванных поражать современников и потомков (и если первых еще порой удается поразить, то вторые, как правило, уже подсмеиваются над очередным Сизифом, потратившим жизнь на создание доктрины, «объясняющей» все вопросы мироздания). У Чорана мысль соединена с эмоцией, его философствование не сухо и не умозрительно, оно диктуется структурой личности и строем души автора. «Дежурный скептик в угасающем мире» — вот его самохарактеристика: согласитесь, услышать такое от Гегеля или Фейербаха было бы просто невозможно. Гегель и ему подобные — нечто в принципе чуждое Чорану, гораздо ближе ему какой-нибудь мусульманский мистик, писавший, к примеру, такое: «Бог не сотворил ничего, что было бы ему более ненавистно, чем этот мир; и с самого дня творения он ни разу на него не взглянул — так сильна его ненависть».

Симпатию этого автора вызывают те учения и верования, которые в той или иной степени отрицают жизнь, то есть склонны считать этот мир проклятой «юдолью скорби и плача», а людей — чем-то сродни «вирусам». Буддизм, гностицизм, греки-пессимисты, в общем, предтеч тут было немало. Безусловно, эти высказывания заставляют вспомнить и Шопенгауэра, и Фридриха Ницше, который тоже нередко излагал свои бунтарские мысли в виде афоризмов. Однако следует помнить, что, по собственному признанию Ницше, он всю жизнь боролся против того, к чему стремилось его сердце. У Чорана тоже иногда проскакивают признания вроде такого: «В церкви Сен-Северин, слушая «Искусство фуги» в органном исполнении, я неустанно повторял себе: «Вот то, что ниспровергает все мои проклятия»».

Хотя по преимуществу, как уже говорилось, афоризмы Чорана погружают нас в пучину жизнеотрицания, в неприятие тех человеческих ценностей, привязанностей, привычек и стереотипов, которые помогают нам пройти по шаткому мосту между рождением и смертью. Уже названия разделов данной книжки говорят сами за себя: «Разломы», «На краю бытия», «Магия разочарования». «Фанатик сомнения, идолопоклонник скепсиса», — вот как называл Чорана один из его переводчиков и исследователей Борис Дубин (уточним: книжку «Признания и проклятия» перевела Ольга Акимова, и сделала это очень неплохо). Грядущий финал, смысловая исчерпанность европейской цивилизации и культуры проявляется здесь как трагедия конкретной личности, как беспрерывные корчи одинокой души. Почему в таком случае этот автор не покончил жизнь самоубийством, а прожил, смакуя ненависть к жизни, целых 84 года? Чоран пишет об этом так: «Избавиться от жизни — значит лишить себя удовольствия смеяться над ней. Это единственный возможный ответ человеку, который заявляет вам о своем намерении покончить с собой».

Возможно, кому-то отдельные афоризмы из этой книжки могут показаться банальными (особенно в свете того, что в интеллектуальных кругах пессимизм нынче сделался модным). Что ж, не беремся утверждать, что все без исключения мысли, которые считал нужным записать Эмиль Чоран, являются глубокими и гениальными. Этот жанр вообще лукав, он провоцирует на то, чтобы под видом «мыслей», «максим», «афоризмов» и т. п. на страницы пролезали случайные и дежурные высказывания. Но, как писал Чоран: «Неоспоримое преимущество умирающих: возможность произносить банальности, не компрометируя себя». И это в полной мере относится к нашему автору, который в определенном смысле постоянно «умирал», точнее, жил вне жизни, в постоянной близости к пессимистическим мыслям о смерти. Буквы на бумаге, увы, не всегда могут передать ту боль и тоску, в которой постоянно пребывал автор.

Следует помнить и еще одно правило: иногда не столь важно, что говорится, сколько — кто говорит. Близкий друг таких выдающихся личностей, как Сэмюэль Беккет и Мирча Элиаде, Эмиль Чоран заслуживает того, чтобы прислушаться к его словам, даже если они сказаны походя. Выпустив уже вторую книгу этого автора (первая называлась «После конца истории»), издательство «Симпозиум», конечно, не прибавило нам веселья, зато в чем-то расширило наше представление о современной европейской философии.