Именно в такую ситуацию попали в первой четверти XIX столетия император Александр I и представители декабристских обществ. С одной стороны — неудачливый реформатор, не реализовавший большинства своих либеральных замыслов. С другой — революционеры, воображавшие, что могут захватить власть без «крови сограждан». В книге доктора философских наук С. А. Экштута рассматриваются нравственные искания российского общества в эпоху, последовавшую за Французской революцией и наполеоновскими войнами.

Перед глазами читателя проходит жизнь людей «пушкинского» поколения, объединявшего как декабристов, так и их противников — представителей правительственных верхов. История бросила им общий вызов. Кровавый якобинский террор, ужасы гражданской войны и дальнейших наполеоновских походов, сотрясавших Европу в течение полутора десятилетий, отвратили умы образованной части дворянства от революции как политического метода. Идеал общественного равенства по-прежнему манил многих, но цена казалась слишком большой. Об этом говорили и в окружении императора, и в тайных обществах. Причем сама по себе необходимость отмены крепостного права и либеральных преобразований в политическом строе России не вызывала сомнения ни у одной из сторон. Табу накладывалось на средства.

С. Г. Волконский писал, что целью его товарищей было «поставить Россию в гражданственности на уровень с Европою и содействовать к перерождению ее сходно с великими истинами, выказанными в начале Французской революции, но без увлечений, ввергнувших Францию в бездну безначалия. Честь и слава многим павшим жертвам за святое дело свободы. Но строгий приговор тем, которые исказили великие истины этой эпохи». Республиканец по убеждениям юности и мягкосердечный человек по характеру, Александр I мог бы подписаться под этими словами. Так почему же император и «его сподвижники декабристы» не нашли друг друга?

Исследуя внутреннюю жизнь тайных обществ, возникавшие в них споры, слабые и сильные стороны движения, автор дает парадоксальный ответ на вопрос о причине поражения дворянских революционеров. Их завышенный кодекс чести, невозможность пожертвовать «нравственным императивом ради политической целесообразности», стремление постоянно оглядываться в зеркало Истории и задумываться о суде потомков. Этим «грешили», правда, не столько руководители, сколько рядовые участники тайных обществ. Сомнение: «как бы с переменою, неосмотрительно сделанною, не сделать хуже» — было весьма распространено среди них. Недаром в книге ярко и неоднозначно подана фигура П. И. Пестеля, которого многие декабристы обвиняли в диктаторских замашках.

Со своей стороны, власть в лице императора и его ближайшего окружения не выказывала готовности к сотрудничеству с более или менее широкими группами либерально настроенного дворянства. Страх явно обнаружить реформаторские намерения, испугать косное, крепостническое большинство благородного сословия и тем подставить себя под удар отталкивали Александра I от вероятных союзников в армии. Даже попытка графа М. С. Воронцова вкупе с князем А. С. Меншиковым, князем П. А. Вяземским, братьями А. И. и Н. И. Тургеневыми создать общество для гласного обсуждения способов отмены крепостного права не нашла поддержки императора. Сначала Александр I одобрил инициативу, но затем под давлением высших сановников отступил, оставив Воронцова и Вяземского одних под перекрестным огнем светского общества. А ведь они действовали открыто, не прибегая к тайным организациям. Подобное поведение власти не вызывало уважения. Более того, оно толкало горячие головы в круг заговорщиков.

Так произошел раскол в элите, как никогда нуждавшейся в сплоченности перед лицом болезненных, но необходимых преобразований. Если бы союз между императором и его «сподвижниками» из числа будущих врагов состоялся, шансы на бескровную реализацию реформ повышались. Быть может, единственный раз в российской истории власть и ее оппоненты хотели одного и того же. Момент был упущен из-за взаимных опасений, чрезмерной щепетильности одних и конформизма других.

Книга Семена Экштута дает богатую пищу для размышлений о переменчивости и неоднозначности альтернатив, которыми играет муза Истории. Последствия выбора, сделанного одним поколением, сказываются через века в жизни других. Не всегда мгновенный результат оборачивается прочной, долговременной победой. Не всегда политический провал предков обрекает потомков на бесконечную цепь поражений. Оставшись без поддержки власти, декабристы, случись им взять верх в 1825 г. в Петербурге, могли бы погрузить страну в кровавый хаос. А этого-то не хотело само большинство заговорщиков. На противоположной стороне были умные, деятельные чиновники (например, П. Д. Киселев), талантливые генералы (те же М. С. Воронцов и А. П. Ермолов), твердолобые, но усердные администраторы типа П. А. Клейнмихеля. Они вполне могли составить костяк «либеральной контрреволюции», опять же преследуя сходные цели, но не принимая методы восставших.

В самом конце XVIII века подобный выбор уже стоял перед русским обществом. Он был связан с неприятием личности Павла I большинством армейских офицеров, гвардии и чиновничества. В 1796 г. А. В. Суворов ответил на предложение своего адъютанта повернуть армию на Петербург и выступить против императора: «Т-с-с, боюсь крови сограждан!» В тот момент серьезные столкновения были вряд ли реальны. Павла мало кто поддерживал. А вот в 20–х гг. нового, XIX столетия «кровь сограждан» могла пролиться тем изобильнее, чем резче разделилась элита.

Описанные в книге события и судьбы людей порождают аллюзии со всем дальнейшим ходом российской истории и сегодняшним днем в том числе. Вывод напрашивается сам собой: раскол элиты неизбежно ведет нацию к поражению. Жаль, что в состоянии конфликтующих элит наша страна живет уже не первое столетие, а моральный запрет декабристов на «кровь сограждан» давно пройден. «Мыслящему тростнику» XXI в. так же холодно на ветру истории, как и в XIX.

Книга состоит из серии очерков, объединенных общим замыслом показать, как «дух времени» преломлялся в судьбах конкретных людей. Александр I, П. Д. Киселев, А. П. Ермолов, М. С. Воронцов, А. А. Закревский, П. А. Клейнмихель, П. И. Пестель — каждый из них олицетворяет определенный тип личности, характерный для пушкинской эпохи. «Изучая альтернативный характер истории, — пишет автор, — человек, обладающий чувством собственного достоинства, находит в прошлом те нравственные ценности... явная нехватка которых остро ощущается в настоящем».