Но даже для искушенных читателей «Дневник» Идзуми Сикибу станет настоящим открытием. И не только потому, что познакомит с еще одной замечательной поэтессой и писательницей, немногим уступающей Мурасаки Сикибу или дочери Такасуэ (текст, рисующий историю любви Идзуми Сикибу и принца Ацумити, обладает столь очевидными художественными достоинствами, что говорить о них я не стану). Особую ценность этому изданию придают комментарии, тщательно выполненные замечательным ученым и переводчиком Татьяной Львовной Соколовой-Делюсиной.

Я, честно говоря, и не припомню, чтобы любовная переписка (а именно она легла в основу «Дневника») когда-либо прежде — в изданиях не научных, но предназначенных для широкой аудитории, — была столь подробно откомментирована. Каждое из ста сорока пяти стихотворений приводится в иероглифическом написании (для тех, кто знает или учит японский); по-японски, но в русской транскрипции (для тех, кто языка не знает, но хотел бы услышать/увидеть исходный текст); и в подстрочном переводе — всегда более точном и подробном, чем перевод художественный. И к каждому прилагается объяснение: какие поэтические приемы использованы, где здесь энго (родственные слова, перекликающиеся образы), а где какэкотоба (омонимы, расширяющие смысл короткого пятистишия-танка); что обозначают те или иные символы и какие ассоциации они должны были будить у адресата стихотворения; какие поведенческие и культурные стереотипы определяют отношения героев.

Ведь хэйанская поэзия, как и проза, при всей ее неизмеримой прелести и обманчивой ясности чрезвычайно сложна для прочтения. Хотя образы вроде бы прозрачны и понятны (луна, дождь, промокшие от слез рукава, роса на дрожащих листьях хаги, прощально машущие метелки мисканта), в этой понятности всегда ощущаешь какой-то подвох и чувствуешь, что некий оттенок смысла, возможно, меняющий картину в корне, от тебя ускользнул.

Вот, например, изысканный кавалер среди ночи посылает даме танка с вопросом, смотрит ли та на луну, что «так чисто сияет в этот поздний ночной час». Дама, огорченная долгой разлукой, отвечает, что спать-де не спит, но на луну смотреть все равно не станет, ибо это «лишь множит тоску». Кавалер приходит в восторг: «Есть что-то необыкновенно притягательное в этой женщине, хорошо бы отыскать способ приблизить ее к себе, дабы при случае можно было перекинуться словом-другим». Вам понятна реакция кавалера? Ну что в этих простых строках привело его в восхищение? И только комментарий раскрывает нам глаза: оказывается, дама посмела быть невероятно оригинальной! В то время как всем утонченным людям положено было любоваться луной и сочинять об этом стихи, Идзуми Сикибу отказывается смотреть на ночное светило, подчеркивая тем самым необыкновенную силу своего чувства. Ну вот теперь и нам ясно, почему кавалеру хочется почаще общаться с такой оригинальной и смелой собеседницей.

Я привела лишь один скромный пример — а подобного рода маленькие открытия ждут вас на каждой странице этой изящно выполненной книжки. Да, конечно, чтение с постоянным обращением к комментарию становится довольно сложным. Но зато «картинка», возникающая в сознании, становится все более объемной, приобретает дополнительные краски и, наконец, оживает, позволяя благодарному читателю возможность с головой погрузиться в эпоху, когда безраздельно царили чувствительность, эстетизм и культ поэтического слова.