В такой ситуации оказался и Лев Усыскин. Но вот наконец-то — книжка. Впрочем, и тут не без странностей: критики хвалят ее общими словами. Обычно так поступают, если ругать по тем или иным причинам нельзя. Или если тексты неудобны для восприятия. Формально — безупречны, но сущностно — не поняты.

Осмелюсь утверждать, что в контексте русской реалистической прозы неудобным для восприятия кажется произведение, не содержащее ответов на вопросы «кто виноват?» и «что делать?».

Льва Усыскина эти вопросы определенно не занимают. Его занимает повседневность. Под его пером будни превращаются — в дни, прохожие — в героев, а жизнь раскрывается веером историй, каждая из которых безусловно достойна изложения. Этим рассказы Льва Усыскина куда ближе к современной европейской прозе, которой свойственно ненавязчивое внимание к детали, но чужды назидательность, хандра и схематичность, увы, присущие очень многим произведениям отечественных авторов, озабоченных преподаванием «разумного, доброго, вечного».

Рассказы, составляющие книгу, — как невольно подслушанные разговоры случайных прохожих или беседы в ночном купе. Возникающее соприкосновение с чужим миром — мимолетно. Оно завораживает этой мимолетностью и полнотой ощущений: действие зримо, слышно, осязаемо, (не)предсказуемо — и достверностью преодолевает «литературность», невольно ожидаемую от «перспективного» (как его оценивают благодушные Зоилы) прозаика.

Конечно, прерывистая слышимость прямой речи достигается строго пропорциональным замесом разговорной лексики и синтаксической внятности; описания взывают к эмпатии, провоцируют на ассоциации, тревожат глубочайшие слои памяти, вызывают острый резонанс мгновенных впечатлений. Какое-нибудь из «щербатых эмалированных ведер, хвастливо скаливших в мир неровные пурпурные буквы: «2-я урология», «пищеблок», «приемный покой» мгновенно опрокидывает читателя в пахучую больничную вселенную — и можно быть уверенным: с этих пор все когда-либо встреченные больничные ведра будут скалиться. Точно так же упоминание «фанерной плоскости стула, немилосердной к ягодицам», вдруг укутает сознание тоскливой духотой школы, запахами мела, пубертатного пота, «Красной Москвы» (от воротничка учительницы).

Но только ли в этом соль? Ведь на ностальгию и поколенческую общность ощущений ставят и Андрей Геласимов, и даже «тот самый» Евгений Гришковец. Выше упоминалось отсутствие назидательности и преодоление «литературности». В самом деле, рассказы Льва Усыскина — своего рода проверка на косность. Зачин всегда намекает на традиционную фабулу — и традиционный же «добрым молодцам урок». Допустим, идет речь о новой неумелой секретарше, которая держится лишь терпением начальника (рассказ так и назван — «Новая секретарша»). Что может из этого выйти? В лучшем случае — служебный роман и драма, потому что начальник женат. В худшем — насилие в офисе или автомобиле. В случае Усыскина — близость между героями уравнивает их в чувстве свободы. Усталый и «затраханный» своей законной половиной бизнесмен чувствует себя мужчиной. Уработавшаяся и стесняющаяся своей неумелости девушка становится женщиной. Больше им ничего друг от друга не надо: цель их единственного свидания — в освобождении. Читательская проницательность посрамлена. В этом отношении Лев Усыскин — писатель абсолютно «взрослый»: он не дает ни подсказок, ни оценок, позволяющих сделать выводы. В его текстах есть пронзительность, теплая грусть, внезапная радость, липкий страх, подспудные опасения — но не найти самодовлеющей чернухи или бойкого оптимизма.

Читаются рассказы легко. Что же до понимания, то они предполагают не столько рассудочное, сколько чувственное восприятие: ими надо проникнуться, им нужно довериться, как тому самому случайному попутчику (кстати, «дорожная тема» тоже не обойдена вниманием — в рассказе «Приключение»). Ведь подобные встречи нередко помнятся годами — и можно ли назвать их после этого случайными?

В этом смысле «Медицинская сестра Анжела» — явно неслучайная книга.